Ключ Сары - де Росне Татьяна - Страница 33

Принтер с завыванием выплюнул еще одну страницу.

— Фотография, — сказал Франк Леви. Он взглянул на нее, прежде чем отдать мне.

Это был снимок десятилетней девочки. Я прочитала подпись. Июнь тысяча девятьсот сорок второго года. Фотография была сделана в школе на рю ди Бланк-Манто. Школа находилась совсем рядом с рю де Сантонь.

У девочки были раскосые светлые глаза. Наверное, в действительности они были голубыми или зелеными, решила я. Светлые волосы до плеч, схваченные обручем. Милая, застенчивая улыбка. Лицо в форме сердечка. Она сидела за школьной партой, и перед нею лежала раскрытая книга. На груди виднелась звезда.

Сара Старжински. На год младше Зои.

Я снова взяла в руки листок с именами. Мне не нужно было спрашивать Франка Леви, куда направлялся конвой номер 15 из Бюн-ла-Роланд. Я уже знала, что конечным пунктом назначения был Аушвиц.

— Почему здесь упоминается мастерская на рю де Бретань? — спросила я.

— Именно туда согнали большую часть евреев, проживающих в третьем arrondissement, прежде чем перевезти их на рю Нелатон, к велодрому.

Я обратила внимание на то, что у Сары не был указан номер конвоя. Я поинтересовалась у Франка Леви, что это значит.

— Это означает, что ни в одном из поездов, выехавших из Франции в Польшу, ее не было. Насколько нам известно.

— Она могла сбежать? — задала я очередной вопрос.

— Трудно сказать. Нескольким детям действительно удалось сбежать из Бюн-ла-Роланда, и их спасли французские фермеры, жившие поблизости. Других детей, которые были намного младше Сары, депортировали, при этом их личность зачастую не была идентифицирована. В таком случае их именовали очень просто, например: «Один мальчик, Питивьер». Увы, мисс Джермонд, я не могу сказать вам, что случилось с Сарой Старжински. Все, что мне известно, это то, что она так и не попала в Дранси вместе с остальными детьми из Бюн-ла-Роланд и Питивьера. В архивах Дранси ее имя не упоминается.

Я снова взглянула на нежное, невинное лицо.

— Что же могло с ней случиться? — пробормотала я.

— Ее след теряется в Бюн. Ее могла спасти какая-нибудь семья, проживающая по соседству, и прятать всю войну под другим именем.

— Такое часто бывало?

— Да, довольно часто. Выжили многие еврейские дети, и выжили только благодаря помощи и щедрости французских семей или религиозных учреждений.

Я подняла на него глаза.

— Как вы считаете, могла Сара Старжински спастись? Могла она уцелеть и выжить?

Он посмотрел на фотографию милой, улыбающейся девочки.

— Я надеюсь, что так оно и случилось. Но теперь вы узнали то, что хотели. Вы узнали, кто жил в вашей квартире.

— Да, — сказала я. — Да, благодарю вас. Но меня все равно интересует, каким образом семья моего мужа могла поселиться в квартире Старжински после их ареста. Я не могу этого понять.

— Не судите их слишком строго, — заметил Франк Леви. — Ведь в действительности многие парижане отнеслись к происшедшему весьма равнодушно. Не забывайте, что Париж был оккупирован. Люди боялись за свою жизнь. То были совсем другие времена.

Выйдя из офиса Франка Леви, я вдруг ощутила себя настолько слабой и уязвимой, что едва не расплакалась. День выдался на редкость тягостный и утомительный. Я очутилась в замкнутом пространстве своего мирка, и со всех сторон меня поджидали сплошные неприятности. Бертран. Ребенок. Невозможное решение, которое я должна буду принять. Разговор, который должен состояться у меня с мужем нынче вечером.

И наконец тайна, связанная с квартирой на рю Сантонь. В нее вселилось семейство Тезаков, причем очень быстро после ареста Старжински. А теперь Mame и Эдуард не желают разговаривать на эту тему. Почему? Что произошло? Что там стряслось такое, о чем, по их мнению, я не должна знать?

Шагая в сторону рю Марбеф, я чувствовала себя так, словно меня грозит вот-вот захлестнуть вал неожиданных событий, справиться с которыми я буду не в состоянии.

Тем же вечером, попозже, я встретилась с Гийомом в ресторанчике «Селект». Мы устроились возле бара, подальше от шумной terrasse.[44] Он принес с собой пару книжек. Я пришла в полный восторг. Это были те самые книги, отыскать которые мне не удалось. Особенно одна из них, в которой речь шла о лагерях на Луаре. Я тепло поблагодарила его.

Я не собиралась рассказывать ему о том, что случилось со мной днем, но это получилось непроизвольно, как-то само собой. Гийом внимательно слушал каждое мое слово. Когда я умолкла, он заявил, что бабушка рассказывала ему о том, как сразу после облавы квартиры, ранее принадлежавшие евреям, захватывались или подвергались варварскому разграблению. Другие квартиры были опечатаны полицией, но спустя несколько месяцев или лет, когда становилось ясно, что никто из прежних жильцов уже не вернется, печати были сломаны, а квартиры — присвоены. По словам бабушки Гийома, полиция частенько работала в тесном контакте с concierges, которые быстро и без лишних формальностей находили новых жильцов на освободившуюся площадь. Именно так, очевидно, и произошло в случае с моими родственниками со стороны мужа.

— Почему это так важно для вас, Джулия? — спросил наконец Гийом.

— Я хочу знать, что случилось с той маленькой девочкой.

Он внимательно посмотрел на меня темными, выразительными глазами.

— Понимаю. Но будьте осторожны, расспрашивая семью вашего супруга.

— Я знаю, что они что-то от меня скрывают. И я хочу знать, что именно.

— Будьте осторожны, Джулия, — повторил он. Он улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. — Вы играете с ящиком Пандоры. Иногда его лучше не открывать. Равно как и не знать, что там внутри.

То же самое сегодня утром мне говорил и Франк Леви.

___

В течение следующих десяти минут Жюль и Женевьева метались по дому, похожие на загнанных, обезумевших животных, потеряв дар речи и лишь заламывая руки. Такое впечатление, что у них началась агония. Они попытались заставить Рахиль встать с кровати, чтобы перенести ее вниз, но она была слишком слаба. В конце концов они решили оставить ее в постели. Жюль приложил все силы, чтобы успокоить Женевьеву, без особого, впрочем, успеха; она по-прежнему норовила упасть на ближайшую софу или кресло, закрывала лицо руками и начинала плакать.

Девочка ходила за ними по пятам, как обеспокоенный щенок. Они не отвечали на ее вопросы. Она заметила, как Жюль часто поглядывает на входную дверь, а иногда подходит к окну, чтобы бросить взгляд на ворота. Девочка почувствовала, как в сердце у нее зарождается страх.

Когда на деревню опустилась ночь, Жюль и Женевьева сели напротив друг друга у камина. Кажется, они немного пришли в себя. Во всяком случае оба выглядели спокойными и собранными. Но девочка заметила, что у Женевьевы дрожат руки. Супруги были очень бледны и без конца поглядывали на часы.

В конце концов Жюль обратился к девочке. Он заговорил негромким и уверенным голосом. Он попросил ее спуститься в подвал. Там лежали большие мешки с картошкой. Она должна забраться в один из них и постараться как можно лучше спрятаться. Она понимает? Это очень важно. Если кто-нибудь спустится в подвал, ее ни в коем случае не должны заметить.

Девочка замерла. Она воскликнула:

— Сюда идут немцы!

Жюль с Женевьевой не успели вымолвить и слова, как залаяла собака, и все вздрогнули от неожиданности. Жюль сделал знак девочке, показывая на люк в полу. Она повиновалась мгновенно и беспрекословно, скользнув вниз, в темный и пахнущий плесенью подвал. Она ничего не видела, но все-таки сумела на ощупь отыскать мешки с картошкой, стоявшие у дальней стены. Перебирая грубую мешковину руками, она обнаружила, что они сложены штабелем, один поверх другого. Она быстро раздвинула их в стороны и проскользнула между ними. Но тут один из мешков развязался, и на нее водопадом, с шумом и стуком обрушились картофелины. Девочка бросилась подбирать их, а потом стала быстро складывать вокруг себя.

44

Площадка со столиками на тротуаре.