Татарский удар - Идиатуллин Шамиль - Страница 88

— А по НИОКР, я так понимаю, процентов пятьсот перевыполнение составило? И тоже компенсация нужна? — также без улыбки предположил Борисов.

Магдиев покрутил в воздухе полусвернутой ладонью.

— А вы к Бьюкенену и конгрессу обратитесь. Пусть грант на эти цели выделят. Вы же ради них старались, помогли реальные вызовы и опасности нового тысячелетия выявить, плюс две затратные программы Вашингтон как раз в честь Татарии свернул, — посоветовал Борисов.

Танбулат Каримович потяжелел лицом.

— Это само собой, но попозже. Я еще не все долги Бьюкенену отдал. Отдам — и с наследниками говорить буду.

Борисов с интересом посмотрел на собеседника и противным голосом сказал:

— Магдиев, третий отряд, сегодня без купания! И я немедленно отправляю телеграмму родителям!

Магдиев махнул рукой и отвернулся к окну.

Потом им пришлось выдержать еще двадцать протокольных минут, в ходе которых руководители администраций обменялись несколькими пухлыми папками документов, определявших ближайшее совместное будущее Татарстана и России.

Борисов под камеру обозначил его основные рамки:

— Республика Татарстан декларирует свой статус неотъемлемой части Российской Федерации, это подкрепляется новым договором между Москвой и Казанью, а также новой редакцией конституции. Российская Федерация, со своей стороны, подтверждает особый статус Татарстана на переходный период, срок которого мы постараемся обозначить сегодня. На этот период, с учетом особых обстоятельств, Татарстану будут предоставлены условия наибольшего благоприятствования по широкому кругу направлений социально-экономического развития. Я правильно изложил суть наших предварительных договоренностей, Танбулат Каримович?

— Абсолютно, Роман Юрьевич. Хочу только подчеркнуть, что после страшного этого полугодия мы, наконец, говорим с нашими братьями на одном языке, и можем, наконец, выходить на решения в интересах наших народов. И обещаем с этим не затягивать. Верно, Роман Юрьевич?

Борисов охотно согласился и хотел было уйти, но тут заметил отчаянные глаза главы администрации и незаметно, за спиной, подпихнул Магдиева.

Тот мгновенно сориентировался и сообщил:

— Я вижу, у наших коллег из средств массовой информации есть вопросы.

Коллеги послушно заколыхались и замахали руками.

— К сожалению, времени и готовых ответов мало, поэтому давайте пока самый важный вопрос. Пожалуйста.

Самый важный вопрос, как водится, достался Первому каналу (местная ГТРК очень протестовала: в таких случаях она всегда получала право оттенить эксклюзивность Первого канала собственным вопросом на татарском языке — но на сей раз Магдиев решил это право попрать, рассудив, что массовый зритель может счесть татарскую речь демонстрацией высокомерия крохотной республики, кичащейся временными успехами). Рыжий бородач со слезящимися глазами очень длинно и кучеряво поинтересовался судьбой суверенитета, за который так ратовал Татарстан.

Магдиев улыбнулся и сказал:

— Можно жить ради формулировок, но нужно ради жизни. Татарстан всегда выступал за суверенитет не как цель, а как средство, которое позволяет обеспечить достойную жизнь нашим гражданам. И смотрите, последние месяцы мы фактически провели в осаде — а что может быть сувереннее? Не скажу, что это было так уж приятно. Но вы, наверное, не будете спорить, что нам было что терять. И не будете спорить, что мы ценой огромных жертв и потерь защитили не только свой суверенитет и не только жизни многих тысяч наших граждан. Я всегда говорю: посмотрите на Ирак или Афганистан или Югославию, по которым прошли миротворцы. И посмотрите на Татарстан, куда мы этих гестаповцев не пустили. И никто, думаю, не будет спорить, что мы защитили и суверенитет России, почти уже, как это, попранный, да? Уж простите за такое слово. В общем, мы за хорошую жизнь и будущее, которое идет к счастью, а не рабству. А как это назвать — суверенитет, автономия, асимметричная федерация или конфедерализм, это, простите, вопрос политологов, а не политиков. Спасибо.

Оказавшись за дверью магдиевского кабинета, Борисов на секунду замер, прислушиваясь, не зашуршит ли кто в приемной, потом захохотал:

— Ну, Танчик, красавец! — простер вперед растопыренную ладонь и сообщил голосом Левитана: — Мы счастливы, что говорим с нашими братьями на одном языке. И этот язык — язык Булата.

Магдиев в ответ выругался, крепко приобнял Борисова за плечи, потащил его в комнату отдыха, бормоча:

— А вот кто издевается, будет наказан. Умник, блин.

— Ай! Пусти, Гитлер! Ах, так, да? Ну, щас я тебе… Пусти, говорю, у меня ключица вылетает, зараза!

Едва Магдиев отпустил Борисова, тот попытался поймать его руку в захват, но не слишком удачно. Некоторое время основные ньюсмейкеры планеты топтались посреди комнаты со сдержанно накрытым столом, пытаясь причинить друг другу небольшое увечье. Потом заржали и, похлопав по плечам собеседника, плюхнулись в кресла.

— Джин, виски, мартини? — осведомился Магдиев.

— Ага. Спирту с чифирем. Самое то с утра пораньше. Ты чего, совсем со своим исламом понятия попутал?

— Для тебя, между прочим, стараюсь, — заметил Магдиев.

— Господи, ты что, так и не пьешь? — изумился Борисов.

— А был повод запить, что ли?

— А не было?

— Резонно. Наливай.

— Щас. Наклюкаемся, а работать кто будет? Народы-то ждут, сам сказал.

— Да ты не волнуйся, Ромыч, пей. Я все, что надо, напишу и покажу, где подписать. Клянусь, — торжественно пообещал Магдиев.

Борисов с удовольствием засмеялся:

— Черт, отвык я от татарского хитрожопия. Давай лучше наоборот. Пьем вместе, а потом кто выживет, тот все нарисует, сколько вы там суверенитета проглотите, и подпишет.

— А давай! И по-честному, бьемся любимыми напитками. Ты — водкой. Я — чаем.

— И это честность?! Понимаю Придорогина. Нет уж, давай водка на водку.

— А давай чай на чай. Ты же лопнешь, деточка. И потом, моим именем мусульманский фонд назвали, я пророк практически, понял?

— И много пророку из фонда накапало?

— Да ни копейки. Хотя мысли есть.

— Тогда давай без торговли. Первый пункт согласуем и просто махнем. За нас. Как тебе?

— Роман Юрьевич, ваша гениальность останется в веках. Ты, значит, водку?

— А ты, значит, не чай. Водяры, а? А? Слабо?

— Слабо, dustym. Вон шампанское давай.

— А сало русское едят, — процитировал Борисов. — Французы ему плохие, шпионы, аэропорт испортили. А шампунь французский хлещет. Я тогда тоже шампунем начну — и без всяких документов. Ну их на хер. Да не три ты горлышко, извращенец, изувечишь всю тему. Давай сюда. Ничего не умеет, победитель великанов. Во как надо.

Борисов и впрямь сладил с вдовьей бутылкой за полминуты. Магдиев скептически посмотрел на пузырящееся золото в бокалах и сказал, вставая:

— Значит, так, Ромыч. Ты мне очень помог — не только мне, всем, народу целому. Погоди, я доскажу. Это важно. Мне было очень херово эти полгода. Я — вот честно сейчас — по ночам иногда просыпался и тихо, чтобы Фирка не услышала, думал: куда я попер, мудак, как муравей на, tege, каток дорожный. А когда бойня пошла, дети погибли, совсем стало… И я всегда — это совсем честно — всегда вспоминал, что ты в курсе всего и ты всегда прикроешь и поможешь. И все получалось… Ты знаешь, я думаю, Россия — пропащая страна, раз в ней выбирают Придорогина, а тебе дают семь процентов. Но Россия не пропащая страна, раз в ней такой и. о. президента. За тебя, друг.

— Танбулат, ты про Придорогина-то самого интересного… — сказал Борисов, вставая.

Но Магдиев поднял руку:

— Не, Ромыч, это мой тост. Потом скажешь, а пока пей. Короче, ты мой друг, лучший в жизни. Я за тебя, наверное, как за девок своих, жизнь отдам. Хотя за такого гнусного типа издевательского очень не хочется, честно говоря. Вот, смотри, я за тебя эту дрянь французскую до дна махну. Цени.

Борисов улыбнулся и глотнул шампанского, которое совсем не любил и, по правде говоря, совершенно не отличал Dom Perignon от какого-нибудь горьковского полусухого (что тщательно скрывал — как деталь, вываливающуюся из имиджа принципиального либерала и записного буржуа). Тем не менее глоток он сделал — и потому мог хоть на Страшном суде клясться, что дело было не в шампанском.