Путница - Громыко Ольга Николаевна - Страница 118

Саврянин, не рассердившись, сразу остановился.

– Я тоже. Давай передохнем. – Альк вытянул руку, нашаривая стену, и присел возле нее. Отцепил от пояса баклажку. – Только все не выпивай, неизвестно, сколько мы тут еще пробродим.

Рыска радостно вцепилась в воду и тут же выхлебала половину. Потом спохватилась, набрала полный рот, чтоб растянуть наслаждение и отмочить горло, и вернула баклажку. Альк сделал всего один глоток и повесил ее на место, попутно наткнувшись на оттопыренный карман.

– Есть хочешь?

Девушка с мычанием кивнула, поперхнувшись водой и чуть ее не выкашляв.

– На. – Саврянин вытащил краюху. Она изрядно помялась, но сейчас Рыска обрадовалась бы и горсти крошек.

– А ты?

Альк хотел отказаться, но при запахе хлеба желудок решил, что самое страшное уже позади, и требовательно заурчал. Девушка, не дожидаясь иного ответа, разломила краюху пополам.

От еды (хотя сколько ее там, Рыска бы сейчас и целую ковригу умяла!) на душе стало повеселее, а вот тело, наоборот, окончательно сдалось. За три дня погони ни Альк, ни Рыска толком не спали и даже не отдыхали, и чем дольше они сидели, слишком обессиленные, чтобы даже говорить, тем меньше хотелось вставать. Девушка как-то незаметно привалилась к саврянину боком, потом и голову ему на плечо опустила. Почувствовав, что подруга начинает обмякать, Альк тоже сдался, придержал ее рукой и лег. Рыска тут же свернулась клубочком, судорожно вжимаясь спиной в живот саврянина.

– Холодно-то как… – пробормотала она, не открывая глаз. Вспомнилось, что разбойник говорил о «дружке», закоченевшем и умершем после ночи на этих камнях, но как-то вяло, неубедительно. Она же с Альком. Он не даст ей пропасть.

Саврянин, не ответив, крепче прижал ее к себе. Он тоже дрожал, но усталость оказалась сильнее холода и разума.

После непонятно скольких щепок муторного, ознобного полузабытья неожиданно стало чуть-чуть теплее. И еще чуть-чуть. Холод постепенно сменился прохладой, потом теплом и даже слабым жаром, будто под пуховым, хорошенько подоткнутым одеялом. Дрожь утихла, Рыска даже начала распрямляться, и хватка Алька ослабла. «Все-таки замерзли, – подумала девушка, скатываясь в сон, словно по ледяной горке: ни за что уже не зацепиться, как ни старайся. – Говорят же, что перед…»

Но ей было уже все равно.

Казалось бы – сколько там той Рыбки! Паром всего лучину идет. Правда, по прямой, и движет его колесо с впряженным волом, а то и двумя.

Вскоре молец понял, почему савряне так почитают святого Трачнила. Стоило остановиться перевести дух, как река сносила бревно вниз и оттягивала к середине. Потом стемнело и вообще стало непонятно, где чей берег, – пока пророк, молитвенно сложив руки и закрыв глаза, взывал к отвлекшейся, видимо, Хольге, бревно успело крутануться на месте. А то и не раз.

Туго приходилось не только посланнику Богини – мимо, никем не управляемый, проплыл плот, на котором, связанные спиной к спине собственными отрезанными косами, сидели трое саврян. Пророк попытался обратиться к ним с проповедью о покаянии (ведь хороших людей Хольга так не накажет!), но получил на редкость богохульный ответ и оставил грешников Сашию. Времени осталось мало, надо успеть спасти тех, кто сам этого хочет.

Когда на реку окончательно легла тьма, а на веру мольца – тень сомнения, впереди внезапно забрезжил огонь костра и надежды. Пророк с новыми силами ухватился за верный посох, и спустя пару лучин онемевшие ноги наконец уткнулись в дно. Оно оказалось пологим, до сухой земли оставалось шагов тридцать. Молец попытался встать и кувыркнулся с бревна, тут же уплывшего в сторону.

– Кто здесь?! – На шум из темноты вынырнул караульный с факелом. Вначале потрясенно попятился, увидев лохматое чудище, выбирающееся из воды, потом узнал ползущего на четвереньках пророка и разочарованно сплюнул:

– Опять ты!

– Хольга привела меня на эту землю, – важно ответствовал молец, опираясь на посох и наконец поднимаясь. – Значит, я ей здесь зачем-то понадобился!

– А нам ты на бычий корень не нужен! Проваливай отсюда, нечего людей своим бредом смущать!

Услышав разговор, к берегу подошли еще двое тсецов.

– С кем это ты тут? О, знакомая борода! – Пожилой вояка был настроен более добродушно: его мать всегда подкармливала нищих и убогих, «дабы Хольга не ниспослала нам такой же судьбы». Сам тсец в это не верил, но привык относиться к вечно толкущимся у крыльца блаженным со снисходительным сочувствием. – Ну, какие там вести от Богини? Скоро она, Лучезарная, нас осияет?

– Близок, близок час расплаты! – охотно поддакнул пророк. – Покайтесь до перекрестка, убийцы, ибо за ним поворотов уже не будет!

Караульный отчего-то вздрогнул и еще раздраженнее предложил:

– Надо знаменному сказать.

– Будить его из-за какого-то блаженного?

– Ага, блаженный – столько народу переполошил! Говорят, у него уже и в Саврии ученики есть, дурость-то куда заразнее ума!

– На переправу его вытолкать – и вся недолга, – предложил третий тсец, сонный и скучающий. – Пусть себе топает в Йожыг.

– Куда ж он пойдет-то среди ночи? – возразил пожилой. – Вон закоченел весь, трясется. Окочурится еще по дороге. Пусть хоть обсохнет у огонька.

Третьему тсецу, по большому счету, было все равно, и пророк враскорячку, будто между ногами у него до сих пор зажато бревно, заковылял к костру, что-то бубня под нос.

Караульный зло поглядел ему вслед и, опустив факел, внимательно всмотрелся и вслушался в темную реку.

До родного города косари добрались ох как не скоро. Связали их на совесть, а плот выдали совсем махонький, опасно раскачивающийся от каждого движения. Пришлось ждать, пока река сама не вынесет его на мелководье, а потом еще долго распутываться и брести прибрежным дремучим лесом, добавляя к синякам многочисленные царапины.

Зато уж когда добрались…

Ринтарскую переправу со сторожевой башни, конечно, сразу заметили. Как и то, что над ее постройкой трудится не только согнанное из весок мужичье, но и тсецы – в немалом количестве. Да еще Йожыг рядом, который, чуть что, столько же выставить может.

Наместник саврянского прибрежья был человеком разумным и осторожным. Он прекрасно понимал, к чему приведет самовольное решение проблемы, а посему спешно отправил гонца в столицу – что делать?! Остров и башня на нем – Саший с ними, перетерпим, если надо! Но пусть ринтарский тсарь объяснит – что он этим имеет в виду? Нарочно, что ли, нарывается? Так шиш ему: если первым ни с того ни с сего вызов бросит, свои же не поймут. Предыдущие годы тихими были, урожайными, и по тсарскому капризу расставаться с мирной, сытой жизнью ринтарцы не пожелают. Скорей самого старика скинут.

Но гонца ждали в лучшем случае к утру, а косари уже приплыли. И отправились прямиком на площадь, бить в вечевой колокол.

Не то чтобы косы имели для саврян священное или великое значение – стриглись и по болезни, и ради торговли (степняки почему-то не желали иметь дел с длинноволосыми купцами), и особо романтичные парни могли своей избраннице перевязанный косой букет подарить. Но лучше бы обозленные ринтарцы косарей голышом пустили: штаны-то снова надеть можно, а косы еще пять лет расти будут, напоминая о сегодняшнем позоре. Да и не поскачешь с голой задницей перед толпой, воодушевляя ее на месть, застыдишься. А тут – вот оно, наглядное доказательство ринтарской гнусности!

Особенно паршиво приходилось остриженному пареньку. Сынок столичного вельможи, по старинному обычаю отосланный на лето в веску («Чтоб холопы не смеялись, что их господин только покрикивать и умеет, а сам даже косу от серпа не отличит!»), он изо всех сил держался, чтоб не плакать, но лицо все равно было красное, а глаза опухшие. Такое унижение! И от кого – от ринтарского быдла!

Десятка сбивчивых слов, а пуще того – жалкого вида жертв вполне хватило, чтобы толпа поняла, что произошло. И взъярилась так, что ни наместник, ни стража уже ничего не смогли поделать.