Камбрия — навсегда! - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 23

Уже через полчаса в печи плавало Солнце. Щедрое и злое, как и положено божеству — маленькому и сотворённому самим Лорном. Бог сотворил человека в подобие себе, и человека наделил способностью творить подобие, своё и Божие — в жидком пламени, исходящем полупрозрачными языками…

Лорн сделал знак: раз языки огня полупрозрачны, значит, подачу воздуха можно ещё немного уменьшить. И ещё… Лорн чувствовал, что в тигле уже жидко — но нужно дать железу и чугуну время. И — не передержать, чтобы вместо стали не вышло железо. Это было как-то связано с силой поддува — и Лорн снова уменьшил тягу, на этот раз совсем чуть чуть.

Важно и вовремя отдать приказ прекратить дутьё совсем. Закрыть печь, заложить кирпичами из тигельной глины. И — ждать.

Потом — ковка, равномерный прогрев перед закалкой. И, наконец, вот он — мрачный красавец, иссиня-чёрный клинок с тонким серебристым узором. Такого лучший кузнец Диведа ещё не видел. Стало понятно — он всё-таки нашёл способ изготовить уникальный клинок. Но уж больно сурово тот смотрелся. Как вещь, как оружие — хорош. Но как символ… Не сразу Лорн вспомнил, что этот — только предтеча. И, возможно, вышел таким именно из-за обиды на мастера, который не пожалел искусства, но не отдал ни души, ни крови.

— Тебя надо бы разбить или перековать… — сказал клинку Лорн, разогнав восторженных подмастерьев пить пиво. — Но я не посмею. Ты ранний Его предшественник. И, возможно, враг. А теперь я даю тебе имя, по цвету твоему. «Ди». И спрячу тебя подальше от дурных глаз.

И, тщательно завернув клинок в промасленную ткань, полез в подпол. Прятать. Чтоб не пошли по городу пойдут слухи о новом, великолепном мече. Лорн не заметил, что из ветвей ивы за ним внимательно следит дочь лекаря. Альма. Стоило кузнецу уйти, рыжая немедленно проникла в опустевшую мастерскую и полезла в подпол. До того кузнец никогда не прятал свою работу. А значит, интересно! Развернула — и обомлела. Такой красивой стали Лорн не делал никогда. Даже на хирургические инструменты.

Альма осторожно спрятала клинок обратно, клянясь про себя — никому-никому! Ни словечка. Только матери. И Бриане. А ещё нужно сказать братьям — им же в поход! Который, конечно же, приговорят старейшины-сенаторы. Тут её мысли перескочили со старших на младшего. Хорошо, что Тристан сбежал. Так напросился бы в поход, да и пора уже. Но Неметона с Эйрой теперь королю не подчинены! Может, не пойдут. А если и решат повоевать, так хорошенько присмотрят за братиком, не то, что собирающийся идти с войском отец. У которого всегда наперво работа. Зато Майни успевает всё!

Дэффид пребывал в отличном настроении. Теперь, когда главные решения приняты, в городе осталось всего по одному старейшине от клана, хотя сенаторов избрать не успели. Совет, прозванный Мокрым, вдруг усох, и из стоголосой говорильни превратился во вполне приличное совещание из четырнадцати душ, включая председателя. Впрочем, количество душ намеревалось расти: приезжали представители тех кланов, которые на Совет не успели или сочли участие в старинной церемонии за блажь. Их встречали сурово, но справедливо, и Дэффид с удовольствием чеканил: «Нет налога — нет представителя». А налог брали не простой, а с возмещением. Мол, вы опоздали, а мы тут за вас работали. Извольте оплатить. Комнаты и пропитание — нет, а вот общие расходы по содержанию Совета — да. А Дэффид потом разделит возмещение между теми кланами, что уже заседают.

Сумма получалась, на фоне греческого контракта, небольшая, но получать деньги — не отдавать, это куда как приятней. В результате «Нет налога — нет представителя!» возглашали чуть не хором. В кои-то веки и горные кланы, и равнинные, и прибрежные в чём-то согласились друг с другом!

Дома тоже всё было хорошо. Кейр и Тулла управлялись с хозяйством, хотя зоркий глаз Глэдис оказывался пока совсем нелишним. Зато сам Дэффид как-то незаметно превратился в посетителя — да ещё и самого важного. Кругом хлопотали дочери — правда, не все. Немайн отправилась осваивать пожалованные королём земли — холм в устье реки Туи с округой — и Дэффид очень надеялся, что морской воздух пойдёт младшенькой на пользу. Да и Эйре стоило развеяться, уж больно много работы на ней висело, пока младшая дочь валялась в беспамятстве. Опять же, где мастер, там и ученик, так что Эйра тоже отправилась на Кричащий холм. И арфу с собой забрала. Недели две по вечерам было тихо. Потом привезли новый инструмент. Снова мучения настигли трёх дочерей! Глэдис припомнила, что занятия в своё время прервали, чтоб не искушать Немайн. Очень уж ей хотелось подпевать простеньким мотивчикам. Так что теперь Гвен, Эйлет и Сиан по часу в день бренчали — и выходило не так уж и плохо. А Туллу муж спасал. Сказал: пусть жена лучше трогает струны его души. А что означает: «струны души», не сказал. Харальд же, норвежский скальд, который любые кеннинги читает, тоже уехал с младшей.

Осталась одна забота — женихов отгонять, да следить, чтобы приворотное никто не подсыпал. Тем более что Хозяин заезжего дома Гвента как раз прислал письмо, в котором намекал на пользу союза семей. Дэффид раздумывал — старшие сыновья у того женаты, и наследник дела объявлен.

За дочерей, которые вне дома, беспокоиться не приходилось. Осень, конечно, но Немайн по нраву строже монашки, а денег на строительство доброй усадьбы Дэффид выделил достаточно. Даже и накинул сверху — на новый мангонель. Реку и правда нужно закрыть. А силу, которая может победить Немайн при осадной машине, двух десятках работников и двух викингах-телохранителях, представить не получалось. Разве вот собрать всех саксов в кучу… Так ведь не дойдут, передерутся.

А потому оставалось пить пиво и продумывать, кому и что сказать завтра.

Рядом, как и обычно, пристроился африканец Эмилий. Который удивительно быстро перенял правильные обычаи: ел мясо с овощами, запивая пивом, да ещё и прочих новых людей критиковал. Впрочем, совершенно безобидно. «В Камбрии будь камбрийцем», — повторял он, и с удовольствием копировал местные ухватки. Например, манеру есть вилкой не только из общего котла.

— Очень аристократично, — объяснял. — Мне нравится! Все высокородные в Константинополе от зависти удавятся, что не они придумали. А кто сорвётся, закажет десятки вилок всех размеров, придумает каждой специальное назначение: одна для рыбы, другая для фруктов. Все, конечно, будут из серебра и золота… И те, у кого будут из золота, в очередной раз начнут задирать нос перед теми, у кого из серебра. Они ведь все неродовиты, на самом деле. Добрый солдат может стать императором — на этом стоит Рим последние пару столетий. Но из-за соседства с персами слишком много желающих показать, что уж они-то происходят не от низов. Иные даже выводят себя от языческих богов. Если бы им хватало наглости, и от Христа бы выводили. А поскольку всё это — подделка, то пыжатся и придумывают странное. Впрочем, и надуваться толком не умеют, а то, что они пытаются выдавать за странное — скорее дурацкое. В вилке же, например, есть простой практический смысл — я не трогаю кушанье руками, а потому всегда могу предложить другу отведать из своей тарелки. А то и врагу — если заподозрю, что он меня пытается отравить. Впрочем, для вас, бриттов, предрассудки тоже характерны. Например, имена богов.

— А что имена богов?

Пиво приятно отягощало живот и наружу пока не просилось. Мир подёрнулся благостной дымкой. И собеседник находился в таком же состоянии. Будь иначе, Дэффид бы заметил. Опыт. Не впервой пить с постояльцами.

— А у вас ими часто нарекают. Короля, например, зовут Гулидиен. Это ведь измененное Гвидион?

— Да. Нехорошо — не изменять. Тогда не поймёшь, человека поминают или нет. Так же и с прозвищами. Чтоб сразу видно было — это прозвище, или просто так обозвали. Иной раз прилипнет какая дразнилка к целому роду — а если хороший род, так ею со временем гордиться начинают. Ну так — чтоб отличать, вежествует человек или обзывается, изменение имён и придумано. Если изменённым именем зовут — значит, просто зовут, и всё. Если неизменённым — значит, имеют в виду его главный смысл.