Камбрия — навсегда! - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 75

— Майни, записать нужно. Ты не понимаешь, ведь ты помнишь всё. А остальные забывают. Даже важное. Как лучше поступать в разных случаях, знать важно. Так что правильно всё. Пригодится.

— Вдруг с остальным текстом перепутается?

— Не перепутается. Я аккуратная.

Немайн махнула рукой.

— Сегодня я не буду переводить дальше. Да и осталось всего Нового Завета одно «Откровение», что хоть и написано истинным святым, но не каноническое пока. Святые отцы не уверены, обязательно ли эту книгу читать каждому христианину… И я не уверена! Потому я прочту проповедь. У нас ведь даже капеллана нет, — сглотнула комок в горле. — Преосвященный Дионисий сказал, что я могу отчасти заменить священника. Не во всём, но крестить человека, например. И уж тем более — сказать проповедь. Да и епископ наставлял меня, что следует говорить в нашествие варваров и идущим на битву.

Голос сиды снова стал твёрдым, он не парил в высотах и не падал в пропасти. Лишь ровно и чётко доносил смысл. Суховатый и чуточку злой.

— Припомнив указанное, я поняла, отчего непобедимых прежде римлян теперь бьют во всех провинциях. В словах тех много заботы о душах воинов — но мало о победе. Но ведь победа — это и есть истинное спасение для тех, кто закрывает собой ближнего своего, идя на праведную войну за отечество. Теперь я скажу вам, о чём умолчала перед боем. Резервы в Кер-Ниде я не пускала на стены оттого, что собрала в них трусов и калек. Тех, от кого всё равно не было б толку, кроме вреда.

Немайн приподняла уголки губ. Мол, пошутила.

— Я никого не хотела оскорбить недоверием — вот и создала эти отряды. На случай, если не будет надежды. Чтобы они дали мне возможность признать ошибку. Так и случилось. Я ошиблась — но не в людях, а в обстоятельствах. Вы знаете, кто спас Кер-Нид. Город. Раненых. Меня — башня-то сзади открыта.

Путь варварам в Кер-Нид закрыл преподобный Адриан. Мужественный человек, но не воин. Его убили первым ударом — вы знаете, саксам велели убивать священников. Но мужество его осталось тем, кого он повёл за собой. Потому я о них и говорю, и с уважением, а не поношением — трус, отринувший страх, калека, перешагнувший ограничения немощного тела, достойны почёта. Но кто вложил в них силы сделать невозможное и остановить варваров? Вера Адриана, и их вера. Как ветер раздувает пламя, так слова его раздули пламя веры в душах. Спаситель говорит — имеющий веру Божию, поднимет горы и свергнет в пучину. Мои резервы стали горами батюшки Адриана, а саксы — горами разервов. Остановленными и поверженными! Вера даёт силу, сила направляется разумом, разум совершает работу, путём совершения работы мир изменяется по нашему желанию. Так правда порождает правду: вера рождается праведностью, а праведный разум порождает правую цель. Вам много твердили, что вы рабы и овцы! В Камбрии нет рабов — этот закон не для бриттов, ибо те страны, в которых держали рабов в изобилии, пали, а это знак Бога. Овец у нас много, да…

Снова полуулыбка. Пауза. Всё тот же ровный голос.

— Добрые существа. Шерсть. Молоко. Сыр.

Ещё одна улыбка. Широкая. Король Кадог слыхал про клыки сиды — потому и увидел. А то мог бы и не рассмотреть. Почти человеческие. Но — мощнее. Не просто длинные! Широкие. Верно, и острые. Гленцы, верно, привыкли. Люди Клидога отшатнулись. А сида словно наслаждаясь эффектом, молчит. Наконец, всё так же ровно, выронила:

— Мясо.

Вот тут кое-кто и за мечи похватался, и даже камбрийцев проняло до дрожи. А сида продолжала, как ни в чём ни бывало:

— Мясо, что все мы вкушаем в скоромные дни. Я, грешная, и в постные. Потому всякий раз, когда Спаситель говорил о человеках, как об овцах, он всякий раз имел в виду отношения с теми, кого интересуют шерсть, молоко да сыр. Ближних. Да и не очень. Но — не тех, кому нужны шкура, плоть и кости. А шерсть… Кесарю — кесарево.

В руке Немайн сверкнула золотая монетка, полетела вверх, переворачиваясь. За ней настороженно следили сотни глаз. Тех, что в который раз не знали, чего ожидать. Уж сколько не сговаривайся, что Немайн стоит принять непонятной — всё равно своя, — так новое коленце разбередит былые страхи. Ненадолго. Хранительница Глентуи снова превратилась из зверя в проповедницу и начальницу войска. Истинную древнюю сиду, чей облик сладок, а голос горек, как сок вереска ратных полей.

— Долго же не было врагов у христиан… Долго же кесари брали монету ради того, чтобы содержать христиан — овцами! Долго. Настолько, что вся правда забылась. Так я напомню. Я читала вам — когда Спасителя окружали волки с пергаментными свитками за пазухой, пытающиеся древней пылью забить молодое Слово, Он не говорил уверовавщим в Него про овец. Зато вспомнил ветхозаветную песнь Асафа! И сказал Спаситель: «Вы — Боги!» Вы — сыны Всевышнего, пел пророк. Вспомните!

Тишина. Ни гневных выкриков, ни обвинений в ереси. Поди, поспорь с той, что знает Писание наизусть, а сама — из первого поколения рождённых. И ведь всё равно — волнуется, и голос дрожит сильней, чем тогда, на башне, перед лицом врага. Сама забыла… И верно, забыла — когда пришла к людям и попробовала жить весёлой жизнью камбрийской девчонки. Или, наоборот, вспомнила? Но шепотки пойдут потом. Теперь — слушают. И жалеют, что не могут повернуть уши, подобно сиде, на проповедницу. Голос которой — как первые глотки вина, пьянит и окрыляет.

— В нас, людях, а в том числе и сидах, нет сути Творца. Мы сотворены им, не зачаты. В нас есть свобода воли — выбрать Бога, или Дьявола, или никого не выбирать, быть овцой, волком. Или попробовать подняться выше. Нам, камбрийцам, это проще. В Творце-то нет лицеприятия, и те, кто относится к пасынкам своим, как к рабам, истинно рабы Божии. А в Камбрии…

Сида замолчала, но всяк сам закончил привычную формулу: «…приёмных и родных не различают». Повисла тишина. И эту тишину разрезал суровый голос сиды. Такой же высокий, но не текущий струйкой, но скрежещущий, как скрещённые клинки.

— Не зазнавайтесь. Многое дано, многое спросится. Вспомните о кресте Господнем. Вспомните о подвиге Адриана. Под Кер-Нидом волки ворвались в овчарню. Желали овец резать — а встретили того, для кого и волки — овцы! Батюшка Адриан был богом мгновение. Мгновения хватило. Но я хочу жить! И вы, верно, тоже. Заповедано нам — любить жизнь и тела свои. Так знайте — ведро пота заменяет каплю крови. И мне это нравится. А вам?

Расходились всё в той же тишине. Было сладко и страшно. Шептаться — и то начали к утру. Но скорости — не сбавили. А вечером была ещё одна проповедь — другая, да не хуже. А потом — ещё… Войско рвалось вперёд — мили сжимались под копытами. Чудо сохранялось, но никого не удивляло. А разговоры с проезжими разносили волны слухов, странных и восхитительных, некоторые ухитрялись обогнать войско, и над ними успевали посмеяться перед ночлегом.

Никто не знал, что больше всех боится — сида. Каждый вечер прижимается к сестре и шепчет. И до Эйры доносятся отголоски бури в большой душе. Будь иной выход… Будь иной способ… Не придумала. Не нашла — а он есть, всегда есть лучший. Только измыслить некогда. Правило такое. А ведь впереди — нужно чудо. Настолько большое, что одной богине никак не управиться. Нужны ещё.

Слова сбивчивые, но понятные. Как не хватает батюшки Адриана… Вот кто умел сказать — понятно. Майни воительница и чародейка, но не проповедница. Потому нет в её словах окончательной ясности, зато есть сила. А потому — их нужно держать в себе, как бы не жглись и не просились наружу. Иначе — уныние и гибель.

— Хвикке продолжают поднимать ополчение. Много! Наверняка поднимают. Вне зависимости от победы. Их там уже — тысячи. Но если промедлим — будет больше. Хвикке больше Диведа, пока повытаскивают ленивых хозяев с хуторов… На это вся надежда: остатки конницы у них в разъездах, а все дороги сходятся ко Глостеру, так что соединятся они не вдруг… Но их может оказаться и шесть тысяч, и десять. А нас? Тут никакие укрепления не спасут, тут нужно чудо, иначе поляжем… Эйра, я жить хочу! Но я не хочу жить среди дикарей, в каких мы превратимся, если война затянется. И уж тем более — бежать на чужбину… Никто не может побеждать вечно, а отступать некуда. У меня одна надежда — пока люди не признали поражение, победа возможна. Вот мы и идём вперёд: отступать некуда, стоять на месте тоже нельзя.