Камбрия — навсегда! - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 76

И остаётся хлопать сестру по спине, говорить, что она справится. Как всегда. А самой — исполнять что поручено, точно и аккуратно. И верить в победу. Несмотря ни на что.

Если совместный рёв с Эйрой изгонял отчаяние, то беседы с Анной наполняли спокойствием, напоминали о любимом деле. Тогда, после первой проповеди, пришлось объяснять, почему работу совершает именно разум, а не человек, не бык и не речка. Пришлось подчеркнуть, что дурная работа — это или никакой работы вовсе, или переделывать, что бывает даже трудней. Довольно быстро добрались до определения коэффициента полезного дела, и понятия мощности, как способности совершать некоторое количество работы в единицу времени. И тут застряли надолго! На самом простом: на времени. Время для бриттов было вполне себе мерно — часы, стражи, дни, месяцы и годы знали все. Но было это время расплывчато. Анна Ивановна не привыкла мерить время варки зелья песочными часами или клепсидрой — ждала результат. Дни — они разные летом и зимой, и ночи тоже, а значит, и стражи, и часы. Месяцы — тоже разные. Даже годы!

Тема оказалась трудной, но очень интересной обеим. Анна решила, что вера сиды в ровный и непрерывный поток времени — свидетельство очень спокойной, склонной к созерцанию натуры. А ещё — речной сути. Вода ведь течёт ровно и непрерывно! А Немайн поняла, что в житейских, а не технических, вопросах непосредственный подход кельтов бывает куда верней…

К чуду быстрой дороги Эйлет на сей раз отношения не имела. Сидела в трёхосной колеснице — спасибо Майни, догадалась впихнуть туда нечто вроде стула и стола, да, сцепив зубы, проклинала боль в руке. Которая отвлекала, глушила нужные мысли и открывала скрипучую калитку в голову разным гадостям. Самой слабой из которых было понимание своего увечья.

При этом разум всё понимал — а что-то внутри отказывалось смириться с таким поворотом! При этом — Эйлет себя презирала, но поделать ничего не могла, — боль от гибели отца оказалась едва ли не слабее той безнадёжности, что нанесла удар перед самым отъездом. Майни как раз вручала грамоты-инструкции, граф Окта уже передал письмо для жены и продолжал сыпать дельными советами… От Эмилия она ожидала того же. Ничего сердечного, просто деловой совет — и девушка-подранок отправилась бы в путешествие печальной, но спокойной. Увы, негодяй не соизволил подождать полчаса и пощадить её чувства. Чётко повернулся к Немайн, и тремя рублеными фразами — не купец, воин! — доложил, что по окончании кампании намерен срочно отбыть в Карфаген. Как только откроется навигация. О чём-де ставит в известность и просит учесть таковое намерение в последующих планах великолепной. Так и сказал — «таковое». И даже глаз на Эйлет не скосил. А ведь её взгляды — чувствовал. И раньше, и тогда.

Эйлет склонилась к бумаге, повозку тряхнуло, несмотря на все торсионы, чуть столом по лбу не получила. И поделом. Кому ты нужна, однорукая? Разве кто захочет с Кейром да с Майни породниться — и для него ты будешь не половинка, а так. Нечто вроде очень ценной скотины. Бурый бык из Куальнге, так сказать. А дорога не римская, совсем не римская. То есть была римская. Но какому-то из королей Поуиса понадобился камень. И вот результат: нет ровного тракта, есть ухабистая колея. Вблизи Роксетера камень появится. Хотя Пенде Мерсийскому тоже нужен камень. И Окте. Война, и лишние укрепления в городе лишними не будут, а каменотёсов взять неоткуда. Но неужели это мучение придётся терпеть ещё два дня? Словно отвечая на невысказанный вопрос, повозка подпрыгнула. И покатилась ровно. А в повозку заглянул командир небольшого — шесть рыцарей — эскорта.

— Мерсийская граница, сиятельная, — сообщил, прилепив к ней новомодный римский титул, — таможенный пост не посмел нас беспокоить. Завтра днём будем в Роксетере.

— Благодарю, — буркнула Эйлет.

И рада бы выговорить чего полюбезнее. Но — болит рука, и открывает путь для боли сердца. А впереди требуются вежливость да улыбчивость, вот и остаётся тратить злость, пока не поздно! Впрочем, ровная дорога позволяет заняться делом: перечитать инструкции, нарисовать примерные планы работ. Без плоского подобия сила сидов проявляется хуже. Это Эйлет заметила давно. Увы, большой планшет рассчитан на другое — а уж какие красивые подобия на нём получаются! Хотя… Удержаться и не переиграть несколько вариантов снабжения по Северну, пока без учёта военного сопровождения конвоев, оказалось невозможно. Уже сама доска — выструганный широким рубанком дуб — просит, чтоб руки её погладили. Под столом прошли ремешки, намертво прихватив модельный стенд к столу. Теперь начинается работа — увлекательнее игры, загадочнее гадания. В углы доски — два камня. Чёрный на Роксетер, «источник». Белый на Глостер — «цель». Ветка пути, толстая, но с перемычкой посередке. Значит, путь ведёт и вверх, и вниз. Направления пометили стрелками. Теперь — дни пути. Вверх — побольше, вниз — поменьше. Ночёвки у берега — где берег свой, и на якоре — где вражеский. Время барок. У Роксетера речной посуды немало, мерсийский флаг позволял торговать мимо Хвикке. Пошлина, конечно, душила город — но жить удавалось. Даже, наверное, вышло бы богаче, чем при своём короле — тогда город, ещё называвшийся Кер-Гурикон, терял от разбойников каждый четвёртый корабль. Да вот последние годы товар их стал куда хуже. Эйлет припомнила, как горшечники да стеклодувы несколько лет назад печально пересчитывали барыши — их вещи вдруг оказались лучшими на ярмарке. Она маленькая была, ей не объяснили. Только стеклянного лебедя, как Тулле, отец так и не купил…

К губам подкатилась солёная капля, и зубы впились в губу — до солёного. Отвлекаться нельзя, нужно мстить. К делу! Барки сохнут на берегу — война. Их ровно шесть десятков — если какие не попались саксам. Окта говорил, этой зимой он собирался с Хвикке торговать… Пусть осталось пятьдесят. Пригодятся все, а если окажется больше — будет запас.

Что Камбрия за спиной, Эйлет поняла по пыли. Пыль на дороге требует хотя бы нескольких дней суши, а на западном краю цивилизованного мира такое бывает отсилы пару раз в год.

Здесь же пыль поднялась тучами. Пробила полог повозки. Она плясала над фишками и доской, сбивалась в комки в горле, щипала глаза. Но Эйлет продолжала гонять ладьи, стараясь подать груз ровно, избегать столпотворений — и не пускать суда в одиночку меж чужих берегов. Но вот — время обеда. Короткая остановка. Хорошо, что вторая повозка — с припасами. Но…

— Сиятельная, эти добрые люди согласились за пристойную плату разделить с нами трапезу.

Снова клычком по губе — до мяса. «Добрые люди!» Жёлтая бородка лопатой, свинячьи глазки, кожаные штаны, куртка мехом наружу… Сакс! Лица охраны поскучнели. Не хотят вяленого да солёного. Пусть даже и вываренного с кашей да овощами.

— Не отказывайся, принцесса. Пожалеешь! — родной язык, задорный голосок. А ещё проказливые синие глаза под чёрной волной волос.

— Ты кто? И почему пожалею? — а губы против воли раздвигаются в улыбке.

— Потому! Мама таких мясных шариков наделала — ты в жизни таких не пробовала! Даже на королевском столе.

— Я не принцесса, и не буду. Я дочь хозяина заезжего дома, и уж в чём в чём, а в готовке разбираюсь. Саксы не умеют готовить валлийские блюда.

— А причём тут саксы? Мама у меня камбрийка. А папа англ.

Англ, значит… Хрен редьки не слаще, но отчего-то отпустило. Мерсийцы, наверное, всё-таки люди. Даже те, кто диковат пока. По крайней мере, эти пришли не убийцами, а защитниками. Слово за слово, и вот ноги сами собой переступают порог типичного британского дома: над кухней — плоская крыша для сбора дождевой воды, толстые каменные стены, тёмно-бурая черепица. Только на крыше что-то странное. И рядом, стена в стену, срублен бревенчатый коровник! Это неправильно. Случись пожар…

Эйлет так и сказала. Фермер вздохнул.

— И не говори, леди. Жена уж всю плешь проела. Но каменный ставить дорого. Отнести подальше — я как-то не сообразил. Привык, что при пожаре десяток-другой шагов не спасут. А ходить ближе… Что дом крыт не соломой, а черепицей, не учёл. Так я и коровник покрыл черепицей. А ещё меня в городе надоумили надстроить на крышу, над жилыми комнатами, бочку с водой. Случись чего — остудит черепицу, не даст ей загореться.