Имя ветра - Ротфусс Патрик "alex971" - Страница 57

Рета рано удалилась вместе с мужем спать, сказав каждому, что договорилась с трактирщиком об ужине и постелях. Первое оказалось совсем неплохим: добрая ветчина и картофельный суп, свежий хлеб и масло. Второе размещалось в стойлах, но все же было намного лучше того, к чему я привык в Тарбеане.

Общий зал пропах потом, дымом и пролитым пивом. Я обрадовался, когда Денна спросила, не хочу ли я прогуляться. Снаружи стояла теплая тишина безветренной весенней ночи. Мы болтали, неторопливо бредя по лесу позади трактира, и через некоторое время вышли на широкую прогалину у пруда.

У самой воды высились два путевика, их поверхность серебрилась на черном фоне вод и неба. Один камень стоял вертикально — перст, указующий в небо. Другой лежал на земле, вдаваясь в воду, как короткий каменный пирс.

Даже слабое дуновение ветерка не тревожило поверхность воды. Так что когда мы забрались на упавший камень, звезды оказались и вверху и внизу — словно сидишь посреди звездного моря.

Мы проговорили много часов, до глубокой ночи. Никто из нас не упоминал о своем прошлом. Я чувствовал, что есть темы, на которые Денна не хотела бы говорить. Поскольку она меня не расспрашивала, я понял: она догадалась, что и у меня полно таких тем. Вместо прошлого мы обсуждали сами себя, говорили о невероятном и фантастическом. Я показывал на небо, называя имена звезд и созвездий, а она рассказывала про них истории, каких я никогда не слышал.

Мой взгляд то и дело возвращался к Денне. Она сидела рядом со мной, обхватив руками колени. Ее кожа светилась ярче луны, а глаза были больше неба, глубже воды, темнее ночи.

До меня медленно начинаю доходить, что я уже невесть сколько смотрю на нее и молчу, потерявшись в своих мыслях, потерявшись в ее взгляде. Но на ее лице не было ни обиды, ни насмешки: Денна словно изучала мои черты, она как будто ждала чего-то.

Я хотел взять ее за руку. Хотел провести пальцами по ее щеке. Хотел сказать ей, что она — первое прекрасное существо, которое я вижу за три года. Что от одного взгляда на то, как она зевает, прикрываясь тыльной стороной ладони, у меня перехватывает дыхание. Признаться ей, что иногда в дивном звучании ее голоса теряю смысл слов. Хотел сказать, что если она будет рядом, то со мной никогда больше не случится ничего плохого.

В этот зачарованный миг я чуть не спросил ее — я чувствовал, как вопрос закипает в моей груди. Помню, как уже набрал воздуху и вдруг заколебался: что я могу сказать? «Пойдем со мной»? «Останься со мной»? «Пойдем в Университет»? Нет. Внезапная уверенность сжала мою грудь, словно холодный кулак. О чем я могу просить ее? Что я могу ей предложить? Ничего. Все, что бы я ни сказал, прозвучало бы глупо — детская фантазия, не более.

Я закрыл рот и перевел взгляд на воду. В нескольких сантиметрах от меня Денна сделала то же самое. Я чувствовал тепло ее тела. От нее веяло дорожной пылью, и медом, и тем запахом, который появляется в воздухе перед сильным летним дождем.

Мы оба молчали. Я закрыл глаза: ее близость была самой сладким и острым ощущением в моей жизни.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ТОЛЬКО ПРЕДСТОЯЛО УЗНАТЬ

На следующее утро, едва продрав глаза после двух часов сна, я пристроился в одном из фургонов и продремал все утро. Был почти полдень, когда я понял, что ночью в трактире мы взяли еще одного пассажира.

Его звали Джосн, и он заплатил Роунту за проезд до Анилена. У него были простые манеры и честная улыбка. Он казался хорошим, искренним человеком. Но мне он не понравился.

Причина была проста: Джосн провел целый день рядом с Денной. Безмерно ей льстил и шутливо предлагал стать одной из его жен. По ней вовсе не заметно было, что мы засиделись вчера допоздна, — выглядела она так же прекрасно и свежо, как всегда.

В результате я целый день мучился злостью и ревностью, хотя делал вид, что мне все равно. Слишком гордый, чтобы присоединиться к их разговору, я коротал время в одиночестве. Я провел день в угрюмых размышлениях, стараясь игнорировать звук его голоса и то и дело вспоминая, как была хороша Денна прошлой ночью, когда луна отражалась в воде за ее спиной.

Тем вечером, после того как все устроятся на ночлег, я планировал позвать Денну прогуляться. Но прежде чем я успел подойти к ней, Джосн слазал в один из фургонов и принес большой черный футляр с медными застежками на боку. От его вида сердце перевернулось у меня в груди.

Оценив радостное предвкушение попутчиков, — но не мое, — Джосн медленно расстегнул медные застежки и с напускной небрежностью вытащил свою лютню. Это оказалась лютня бродячего артиста, ее длинный изящный гриф и круглая головка были мне до боли знакомы. Уверившись во всеобщем внимании, Джосн склонил голову и стал дергать струны, делая паузы и слушая, как они звучат. Затем, удовлетворенно кивнув, заиграл.

У него был чистый приятный тенор и ловкие пальцы. Он сыграл балладу, потом бодрую, быструю застольную песенку, потом медленную печальную песнь на языке, которого я не узнал, но заподозрил в нем иллийский. Наконец он заиграл «Лудильщика да дубильщика», и все подхватили припев. Все, кроме меня.

Я сидел неподвижно, как камень, пальцы мои болели. Я хотел играть, а не слушать. «Хотел» — недостаточно сильное слово. Я изголодался, умирал от жажды. Без особой гордости признаюсь, что подумывал украсть его лютню и ночью сбежать.

Джосн эффектно закончил песню, и Роунт хлопнул в ладоши пару раз, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Время спать. Будете спать слишком долго…

Деррик вмешался, мягко поддразнив:

— «…останетесь тут». Мы знаем, мастер Роунт. Мы будем готовы выехать с рассветом.

Джосн рассмеялся и ногой открыл футляр. Но прежде чем он успел положить туда лютню, я спросил:

— Можно подержать секунду?

Я изо всех сил старался убрать отчаяние из голоса, старался, чтобы в нем прозвучало только праздное любопытство.

Я ненавидел себя за этот вопрос. Попросить подержать инструмент музыканта — почти то же самое, что попросить у мужа разрешения поцеловать его жену. Дилетантам не понять этого. Инструмент — он как друг и как возлюбленная. А посторонние люди просят потрогать и подержать его с досадной регулярностью. Все это я прекрасно знал, но не мог ничего с собой поделать.

— Только на секунду…

Я заметил, как Джосн слегка напрягся, не желая давать мне лютню. Но дружелюбие — такая же работа менестреля, как и музыка.

— Конечно, — сказал он с шутливой легкостью. Я почувствовал фальшь, но для других его согласие прозвучало вполне убедительно. Джосн шагнул ко мне и протянул лютню. — Только осторожно.

Потом он отступил на пару шагов назад и удачно изобразил, что ему все равно. Но я видел, как он стоит: слегка согнув руки, готовый броситься вперед и выхватить у меня лютню, если потребуется.

Я повернул ее, рассматривая. Говоря объективно, в ней не было ничего особенного. Мой отец поместил бы ее лишь на одну ступеньку выше растопки для костра. Я коснулся дерева, приложил лютню к груди.

— Она прекрасна, — сказал я тихо, не поднимая глаз. От волнения мой голос звучал хрипло.

Она была прекрасна — самая красивая вещь, которую я видел за три года. Прекрасней, чем вид весеннего поля после трех лет жизни в зловонной помойке города. Прекрасней, чем Денна. Почти.

Скажу честно, я был не совсем собой. Всего четыре дня назад я покинул уличную жизнь. Я перестал быть тем человеком, что рос в труппе, но еще не стал тем, о ком вы слышали в историях. Тарбеан изменил меня — я научился многим штукам, жить без которых гораздо легче.

Но сейчас, сидя у огня, обнимая лютню, я чувствовал, как те неприглядные, жесткие мозоли в моей душе, что выросли в Тарбеане, трескаются. Они отпадали, как глиняная форма от остывшей железной отливки, оставляя после себя нечто чистое и твердое.

Я проверил одну за одной струны. Третья оказалась слегка расстроена, и я около минуты совершенно бездумно подкручивал один из колков.