Три метра над небом. Я хочу тебя - Моччиа Федерико - Страница 47

47

В этот момент мимо проходит пожилая дама. Она закончила свои молитвы. Она смотрит на меня с любопытством. И как-то странно улыбается. Трудно понять: это улыбка солидарности или простого любопытства. Как бы там ни было, она, улыбаясь, уходит прочь.

— Ну вот, Полло, я тоже пойду. Надеюсь, скоро я тебе расскажу что-нибудь еще о Джин, что-нибудь хорошее.

Я склоняюсь над могилой Полло в последний раз. Поправляю самый большой подсолнух. Хочется, чтобы ему не было тесно — пусть чувствует себя хорошо в компании моего любимого друга. Мне приходят на ум слова Уинчелла: «Друг — это тот, кто остается, когда все вышли». А ты, Полло, ты у меня в сердце.

32

— Так ты все-таки куда-то ходил?

Я улыбаюсь.

— Ну да, я был со своей старой подругой.

— И окунулся в прошлое…

Я смотрю на него. У Марк-Антонио лицо Джека Николсона, он пытается ненавязчиво вызнать мои секреты. Но он не знает всего. Не знает, кто такая Паллина. Ничего не знает обо мне и Полло. Интересно, понравился бы тот ему?

— Ну, а я был с Фьори.

— И как?

— Ой, не понимаю я женщин. После первого поцелуя — второй, потом я ее прижал, начал трогать, как положено, ну а потом, извини меня, надо просто лечь в постель… А она — нет, слишком рано, слишком рано. А что рано-то?

* * *

Несколькими минутами позже. Тот же город, та же история. Или, лучше сказать, та же история на женский манер.

— Ну, что ты там затеяла?

Она не отвечает. Я беру Эле за шею, стоя у нее за спиной и прижимаю ей к горлу заколку.

— Если не скажешь — зарежу.

Эле чуть не закашливается.

— Ну ладно, ладно, ты что, кретинка? Чуть не задушила. И потом, ты что, хочешь слушать о разных prudite?

— О чем слушать?

— Ну, ты просто out, непонятно, что ли — о всяком таком… — глядя на меня, Эле пожимает плечами.

— Слушай, Эле, прежде всего, не prudite, а недотроги, и хватит уже на каждом шагу сочинять иностранные слова, ты и одной фразы по-итальянски уже не можешь произнести!

— Yes, I do.

Поднимаю глаза к небу. Она неисправима.

— Ну ладно, ты будешь рассказывать или нет?

— Так вот, знаешь, что он сделал? Пригласил меня к себе домой на ужин.

— Да кто пригласил-то?

— Марк-Антонио, график.

— Друг Стэпа!

— Марк-Антонио это просто Марк-Антонио. Ты не представляешь, какой он милый, какой обходительный, он мне приготовил великолепный ужин.

* * *

Марк-Антонио улыбается. Сам себе на уме. Или, лучше сказать, на уме у него куча приемов, как подъехать к девушке.

— Так вот, для начала я спустился в японский ресторанчик на виа Кавур, и купил там всякой всячины. Тэмпуру, суши, сашими, маракуйю. Ну, в общем, всякие афродизиаки. Принес все это наверх, разогрел тэмпуру, и — все пошло как по маслу! Накрыл стол, положил палочки и вилку на тот случай, если она не привыкла есть по-восточному…

— И купил цветы у того марокканца возле светофора?

— Ну да, конечно: минимум затрат на одноразовый букетик на столе!

* * *

Эле, похоже, в восторге от проведенного вечера.

— Ну вот, — продолжает она. — Он так классно накрыл на стол, все было сделано вкусно.

— Со вкусом. Внимание! Главный вопрос: цветы там были?

— Конечно! Маленькие розочки, такие красивые — он еще так обыгрывал мое имя [35].

Мы громко смеемся, потом я снова становлюсь серьезной.

— Эле, а теперь скажи мне правду.

Эле возводит глаза к небу.

— Ну, так я и знала. Мы в игрушечки поиграли и все, до свидания, — я снова тянусь к ее горлу. — Сейчас я тебя точно зарежу.

— Не надо, уже рассказываю.

Я убираю руки. Эле смотрит на меня насмешливо.

— Эй, а потом ты меня не зарежешь, когда я все расскажу?

Я заинтригована.

— Что ты наделала?

— О’кей… Я ему минет сделала!

— Нет, Эле, не может быть! При первой же встрече? Никогда о таком не слышала.

— Да что ты говоришь?! Наивная, а Паолетти помнишь? Ты всегда думала, что она невинна как ангел! А ее видели в «Piper» в туалете, она стояла там на коленях, в оральном поклонении перед Максом, парнем, с которым она познакомилась на танцплощадке. А времени-то для знакомства было ровно пол-диска Уилла Янга… того, где он поет «Doors», «Light my fire». После этого ее и впрямь охватил огонь. Она пела в «микрофон» Макса, а потом ее застукали. А Паола Маццокки? Ты знаешь, что ее засекли в школьном туалете с учителем физкультуры Мариотти? Знаешь или нет? Любительница сицилийских канноли [36]! Хочу тебе напомнить, что это прозвище всей школе было известно. И знаешь, почему ее так прозвали? Потому что у Мариотти крашеные светлые волосы, но сам он из Катании [37].

— Это все сплетни. Мариотти остался учителем. Как думаешь, если его застукали с ученицей, неужели его бы не уволили?

— Ну, не знаю. Знаю только, что у Маццокки все равно по физкультуре четверка…

— Ну вот видишь?

— Вижу, вижу… Это значит, что она даже минет толком делать не умеет.

— Эле. Да ты с ума сошла! Ты просто хвастаешься своим поступком! Нет, я точно тебя зарежу.

* * *

Марк-Антонио с наслаждением продолжает свой рассказ.

— Я ей сделал body art.

— Как это?

— Ты приехал из Нью-Йорка и не знаешь? Ну, мне-то не стыдно не знать: я проводил каникулы в Кастильончелло… Но ты! Ты же был в The Big Apple [38]и не знаешь, о чем речь?

Я смотрю на него с усмешкой.

— Я знаю, что это. Но что это значит — другой вопрос.

— Ну ладно, ты мне нравишься и таким. Я разрисовал ей тело. Раздел ее полностью, а потом начал разрисовывать. У меня были кисточки и темпера, и я принялся водить по ее телу кисточками вверх-вниз, то и дело обмакивая их в теплую воду в чашке. Я едва касался ее, и ей было приятно — я видел это. Даже щеки у нее приобрели цвет, но не от моей кисточки. Я нарисовал ей трусики, которые только что снял с нее, потом потихоньку набросал тени ей на соски, которые от прикосновения теплых кисточек так набухли, что готовы были лопнуть.

— А потом?

— Потом ее охватило такое желание, что и она захотела придать цвет моей кисти.

— То есть?

— Она сделала мне минет.

— Фьюю… хотел бы я…

— Ты имеешь в виду, что хотел бы проделать то же самое со своей подругой?

— У меня просто вырвалось… а потом?

— Потом ничего. Мы поболтали о том, о сем, доклевали японские штучки и я проводил ее домой.

— Да ты что, после минета ты ее не трахнул?

— Нет, она не захотела.

— То есть: минет был, а секса не было — и какой смысл?

— У нее своя философия. Так она мне сказала.

— А больше ничего не сказала?

— Сказала. «Нужно уметь доставлять себе удовольствия». Нет, даже круче. Она сказала: «Нужно уметь довольствоваться малым». И рассмеялась.

* * *

— Но, Эле, извини меня… Тогда уже надо было переспать. Секс за секс…

— Это здесь не причем, трахаться — это совсем не то, это полное единение, абсолютное слияние. Он в тебе, возможное зачатие ребенка… ты понимаешь? А минет — это другое.

— Конечно.

— Слушай, для меня это как сердечное приветствие. Ну, типа рукопожатия.

— Рукопожатия? Родителям своим расскажи…

— Слушай, извини меня, а они что, не делали этого? Почему мы не можем говорить о сексе как о чем-то естественном, как обо всем другом? Потому что мы обыватели! Вот, например, представь, как твоя мама делает…

— Эле!

— А что, твоя мама тоже привередливая?

— Ненавижу тебя.

* * *

— Ну, Стэп, а теперь я должен идти. Когда у нас встреча с Романи, Змеем и прочим зверьем?

вернуться

35

Итальянское имя Элеонора происходит от древнегреческого слова «милосердие, сострадание».

вернуться

36

Канноли — традиционный сицилийский десерт, представляющий собой вафельную хрустящую трубочку.

вернуться

37

Катания — город на Сицилии.

вернуться

38

The Big Apple — «Большое яблоко», самое известное проявите Нью-Йорка.