Записки из арабской тюрьмы - Правдин Дмитрий - Страница 9

Похоже, на все КПЗ я остался один. За мной никто не шел, я начал нервничать. Позвал охранника, пытался на пальцах объяснить, что хочу позвонить консулу, но, видимо, он не понял меня или сделал вид, что не понял. Что-то ответил на трех языках, но ни в одном я не был силен. Да, учить надо было языки в свое время, авось сейчас бы пригодилось.

Дабы избежать пролежней и переохлаждения от лежания на каменном полу, я начал ходить по камере – три шага вперед, три назад. Принесли пищу – длинную булку, в Тунисе именуемую «багет», разрезанную вдоль и напичканную перцем, жареным картофелем и оливками с косточками. Такой вот арабский бутерброд. От еды я категорически отказался.

– Я требую консула и объяснений, за что меня задержали! – заявил я на русском языке. – Пока не выполнят мои требования, к еде не притронусь! Так и передайте вашему начальству!

Свою речь дополнил активной жестикуляцией. Дежурный с интересом посмотрел на меня, положил багет в пластиковый пакет и повесил на решетку моей камеры. Развернулся и ушел. Я весь дрожал от негодования, картины страшной мести одна за другой, сменяя друг друга, вихрем проносились в голове. Но время шло, а ничего не менялось. КПЗ работало в своем прежнем режиме. Вчерашние дубаки сменились, новые, узнав, что сидит россиянин, пытались поговорить со мной. Но наткнувшись на непреодолимый языковой барьер, теряли интерес.

В ожидании прошел день, стало смеркаться. Еще теплилась слабая надежда, что все разъяснится, но шли часы, минуты, уже и день подходил к концу, а за мной все не приходили. Вечером снова принесли булку-багет, я знаками показал, что есть не буду, хочу позвонить. Дубак белозубо улыбнулся, положил булку в пакет и повесил на решетку, предыдущую забрал.

Я отказывался понимать, что происходит. Почему никто не приходит за мной? Почему не реагируют на мою голодовку? Полный информационный вакуум! Где консул?

Сбежать отсюда невозможно! А главное – куда бежать? Языка не знаю, документов и денег нет. Я даже не знаю, где нахожусь. Остается одно – ждать! Когда-нибудь да вспомнят про меня!

«Чтоб не сойти с ума, надо чем-то занять себя, – подумал я. – Какое сегодня число? Пятое? Нет, пятое было вчера. Значит, сегодня шестое июня 2008 года – второй день моего ареста». Я нащупал в маленьком боковом кармашке штанов чудом сохранившуюся во время обыска монету в 50 миллимов. Выбрал свободное от надписей место на стене и прочертил вертикальную черточку – обозначил прошедший день. На Робинзона Крузо я явно не тянул, да и на необитаемый остров камера не походила, но, чтоб не запутаться в днях, решил вести свой календарь, по примеру любимого героя.

С наступлением сумерек доставили новую партию арестованных. Обыск, затрещины, распределение по камерам – КПЗ продолжало жить своей жизнью. Я лежал на циновке и, глядя в высокий потолок, думал о своем.

Процесс мышления нарушили крысы. Бесшумно вылезли из унитаза, все три! Уставились на меня, я не шевелился. Немного подождали, затем, обнаглев, подошли к одеялу, обнюхали его, после самая толстая полезла в мою сторону. Я вскочил на ноги, но коренные обитатели тюрьмы оказались проворнее – юркнули под дверь и убежали в коридор. Мне это надоело, начал по примеру арабов кричать:

– Асисяй! Асисяй!

– Шпик (в чем дело)? – спросил подошедший дубак.

Я знаками показал, что хочу пластиковую бутылку. Когда меня обыскивали в первый день, видел в дежурке много бутылок из-под минеральной воды. Охранник проявил великодушие и принес парочку, причем одну с минеральной водой.

По диаметру 1,5-литровая пластиковая бутылка аккурат соответствовала диаметру очка. Налил в нее воды из-под крана и заткнул ею дырку. Через полчаса из коридора хвостатая троица просочилась в камеру, потыкалась в бутылку и ни с чем ушла обратно. Больше они не приходили – умны, хоть и мерзкие. Несколько раз со стороны унитаза раздавались скребущие ухо звуки, кто-то пытался изнутри вытолкнуть бутылку, но сил явно не хватало. Я где-то читал, что крысы способны пережить ядерную войну, по-видимому, это заключение соответствует истине.

Это была моя маленькая, но первая победа за выживание в непривычных тюремных условиях. Для начала победил «фаар», теперь унитаз был постоянно заблокирован бутылью, и крысы меня более не беспокоили. Убирал «блокировку», извиняюсь за подробности, лишь когда приходилось выполнять естественные надобности.

Заключенных обоего пола привозили всю ночь. Всю ночь шло их оформление и распределение по камерам. Всю ночь слышался топот и крики, поспать не получилось. Утром все повторилось – задержанных вывели во двор, попарно сковали и увели. Нового – ничего! Прошел день, приносили еду – отказался. Ночь – прочертил вторую черту! А я уже третьи сутки не ем и не сплю, сказывалось нервное потрясение. Пил только воду, благо в кране ее было достаточно.

Сегодня народу привезли немного, работы у надзирателей было мало, поэтому среди ночи они снова стали лупить в барабаны и петь. Вот тогда я впервые услышал зокру! Зокра – такая арабская дудка.

Вы слышали когда-нибудь, как куском пенопласта трут по оконному стеклу? Вот примерно так звучит зокра. Примерно! На самом деле она звучит во сто крат гнусавее и изощренней. Когда слышишь зокру, то кажется, что издаваемые ею звуки входят в уши и разрушают мозг до самого мозжечка! Нормальному человеку (европейцу) больше пяти минут не выдержать! А зокра вкупе с тремя барабанами – это и раскаленный железный штырь в голову, и расплавленный свинец в мозг – одномоментно! Два в одном! А если это исполнение сдобрено полдюжиной гнусавых голосов, которые нараспев невпопад повторяют два-три слова на протяжении двух-трех часов, тогда не исключается и полное разрушение серого вещества. Куда там терпеливым кришнаитам, распевающим «Харе Кришна, харе Рама», – дети!

Я затыкал уши руками, засовывал голову под два свернутых одеяла, но все было тщетно! Зокра, беспощадная зокра, как ультразвук, проникала во все отделы моего головного и спинного мозга, разрушая нервную ткань! О, зокра, нет от тебя покоя! Какой изощренный ум тебя изобрел? Какой злой гений вдохновил твоего создателя?

Люди веками изобретали различные пытки и способы развязать людям язык. Усовершенствовали громоздкие механизмы и приспособления – испанский сапог, дыба, кресло костоломов и т. п. Все это блекнет перед маленькой зокрой, способной проникать до самых костей! «Пытка» зокрой длилась до утра, лишь привод очередной партии заключенных спас меня от неминуемого помешательства.

Глава 7

Наступило 12 июня, вчера я сделал седьмую «зарубку». У нас в России сегодня так называемый День независимости! Интересно, а от кого мы зависели? Тунис, например, зависел от Франции, Ангола от Португалии, у них и праздник, а у нас? Ну, может, для меня это знак судьбы? Может, сегодня я обрету долгожданную свободу, стану независимым?

Неделя, проведенная здесь в одиночке, показалась вечностью! Пять дней я не ел и не спал, зокра, правда, больше не звучала, но в барабаны пару раз еще долбили. Лишь к шестому дню я понял, что голодать бесполезно, так как никто не понимает, чего же я, собственно, хочу! Для того чтобы выдвигать требования, надо их для начала разъяснить! Можно тут так и умереть с голода, а никто этого и не заметит. Спишут на какую-нибудь африканскую болезнь и поминай как звали!

На шестой день я поел, после чего погрузился в сон и проспал почти сутки. При малоподвижном образе жизни теряется мало калорий, вода есть, а под сенью старинных стен всегда прохладно, несмотря на дикую жару снаружи. Особого вреда здоровью вынужденное голодание мне не нанесло, но самочувствие все равно было неважным.

Постоянно думал о Наташе, ее и своих близких. И чем больше становилось зарубок на стене, тем я чаще возвращался к суровой действительности и понимал, что это не страшный сон, а явь.

Дело в том, что ее нелепая смерть так потрясла меня, что я был на грани помешательства. Хотя не знаю, бывает ли смерть «лепой»?