Классическая драма Востока - Гуань Хань-цин - Страница 178

178

Из третьего действия. Странствие по дороге сновидений

Эй, Ёсаку из Тамба! Ты погонщиком был, А теперь от погони Сам бежишь, словно конь, Озираясь пугливо Средь далеких лугов! Средь далеких лугов Звучало Имя твое — Ёсаку, Ёсаку из Тамба! Там, бывало, Про тебя пели птицы, А теперь… Даже маленькая трясогузка, Любви обучившая богов, В мертвой траве, В осенней траве Замолчала. Сквозь ночной осенний мрак Погоняй коня, Ёсаку, Колокольцами звеня! Но-о!.. Корэ-корэ!.. "Только вспомню тебя, Ёсаку [313], На луга туман упадет". О, не твои ли слезы, Коман, Пролились печальным дождем? Но-о!.. Корэ-корэ!.. Путь не близкий. Надо коня покормить. Мы оставим сухую траву И камыш С кровли хижины низкой Про запас, На прокорм коню… Пусть не знает Он голода утром, В час, Когда нас не будет на свете… Ах, как скоро вянет трава! Как эта трава луговая, Мы увянуть должны На рассвете, Под звон осенних цикад. И под звон осенних цикад Погоняет коня Ёсаку Под гору вниз. — О Коман, погляди, погляди! Вниз по склону холма Торопится всадник На усталом, вьючном коне… Где найдет он ночлег — в Ёккаити? И нам Надо спешить. И нас ожидает ночлег И покой долгожданный, Но раньше Семь раз по семь [314] Дней и ночей Мы будем блуждать В преддверии ада, Покорно, Как стадо овец бредет… бредет… Но-о!.. Корэ-корэ!.. Вниз — под гору. Вверх — по горе. Скорей, скорей! О, горе!.. Он дергает повод, Понукая коня. Но конь упрямится, Замедляет шаг, Словно чуя скорый конец Коман и Ёсаку. С двенадцати лет, Коман, бывало, Зазывала гостей ты Голосом нежным, Как пенье флейты. Сколько ж друзей У тебя побывало! — Ах, как мало Осталось теперь у меня Друзей и подруг! О, их дружба короче Летней ночи, Недолговечней осенних цветов Кто, кроме коня, Станет грустить надо мною В мой смертный час? И, покачиваясь на ходу, Конь протяжно заржал, Словно чуя беду… Конь устал, Не хочет бежать во мгле, Ступает едва-едва. Ёсаку согнулся в седле. И градом сыплются слезы На его рукава. Так сыплются семена с ветвей На усталого путника… — Коман, ты помнишь? Как в первый раз Словами любви мы обменялись? С тех пор три года прошло. Паломники, шли мы на поклоненье И встретились на пути случайно… Посреди Кусида, По дороге в Исэ [315], Я тебе признался, Коман, В любви — навсегда! О, твоя шляпа — в вечерней росе — Красная, красная! Помнит статуя святого Дзидао В храме селения Сэки, Как поклялись мы оба До гроба не разлучаться… И за гробом… Навеки! Хоть я и нес покорно Все эти годы тяжкий груз Моей любви к тебе, Коман, Но было мне легко на сердце! Я бодро гнал навьюченную лошадь, И ноги весело шагали по земле. О, и сейчас Моя любовь к тебе не угасает. И все ж сегодня ночью Морозный иней пал на землю, И на рассвете кончится наш путь В глубокой пади, На самом дне вселенной, Где имя я свое похороню. Так низко я упал… Коман сквозь слезы отвечает: — О, как судьба странна! В те годы ни единым Не обменялись мы обетом, Начертанным на храмовой бумаге [316]. Мы только у стремнин Кумодзу, Согнув мизинец, Как маленькие дети, Друг другу тайный показали знак. Так мы уговорились Не разлучаться в этой жизни, Не разлучаться в будущих рожденьях, В те дни, Паломники, Не смели мы отдаться Любовной страсти. Но, горя любовью Сильней и слаще, чем на брачном ложе, Мы брали за руки друг друга И медленно бродили В вечернем сумраке, Закуривая трубки От одного огня, Обмениваясь ими в знак любви. — Напрасно Ты вспоминаешь эти дни, Коман! Ведь мы — как летние цикады, Которые не знают ни весны, Ни осени… Ёсаку и Коман Льют слезы, Печалясь о своем прошедшем, Вздыхая о возмездии грядущем, Грустя над темной участью своей, — Под медленным дождем, Который льется, льется На сосны древних рощ Ано. А ночь все гуще, глубже… Как рыбаки в Акоги [317] Упрямо, шаг за шагом, тащат сети, Так, шаг за шагом, волокут Они свою несчастную судьбу К последней цели… — Коман, я вспоминаю Давно минувшее… Мы словно две скалы В заливе пенистом Футами. Они окаменели — муж с женою, — Войдя в святилище Без омовенья. Вот урок для нас! И мы умрем, Железом осквернив свои тела. Преступники, мы преступили долг, Любовью увлеченные… О, вспомни, Когда с тобой мы встретились впервые, Переходили мы из храма в храм В томлении любовном, А теперь Должны мы странствовать В преддверье ада. — Не надо думать О невозвратном прошлом! Я слез не в силах удержать… — Не плачь, Коман, Молю тебя, не плачь! Как горько мне! О, как кричат вороны! Не раз я слышал, Что карканье ворон Вещает людям горестную гибель. Теперь я знаю: это правда!.. Ты видишь? Из тумана Возносится вершина Асама [318], Как будто смерть сама, Подстерегая нас, Пригнулась за горою. Нельзя нам медлить: здесь мы оскорбим Двойным самоубийством Обитель жриц, не знающих греха. Какой позор! Два грешных тела, В запекшейся крови, Покинутые посреди дороги, — Такое зрелище для глаз, Что даже Паломники, отпрянув, содрогнутся. Кто, сострадательный, Помолится за нас? Никто, никто… Как жестока судьба… и как печальна! Где прошлые дни? Где будущие года? Взгляни, взгляни на сегодняшний день — И все ты поймешь, узнаешь. Взгляни: без следа убегает вода… Коман взглянула на Ёсаку Сквозь льющиеся слезы: — Слышишь Удары барабана? Восемь раз! Какой высокий звук Летит Из храма на "Высоком поле"! Ущербная луна Стоит высоко. Недолго ждать нам до рассвета… Много было у нас по пути Приютов, гостиниц, Где мы ночевали На ложе любви… Но длиннее, Чем тысячи тысяч ри, Тянется путь на запад До райских селений, И негде сменить нам усталых коней! На пороге обители Ста Наслаждений Встретят нас бодхисаттвы — Каннон и Сэйси [319]. За руки нас, истомленных, они поведут И даруют покой На подножии-лотосе, Где, кроме нас, Иных не будет гостей… Помолимся Будде: Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу! И пусть надеяться нелегко Тому, кто в грехах закоснел! Они умоляют О прощении, о защите Амитабу Из храма Ко, Милосердней которого нет, И с молитвой подходят к сосне "Тысячи жертвенных монет". Наступает мгновенье расплаты…