Одержимые - Хайтманн Таня - Страница 65

Леа была настолько поглощена игрой их губ, что даже не догадалась протянуть руки и исследовать тело мужчины перед собой. Все, что она могла, — это целовать Адама и изо всех сил стараться не потерять рассудок от страсти. Когда она наконец, едва дыша, отстранилась от его губ, то застыла еще на миг над его лицом, не в силах пошевелиться.

Что она увидит сейчас, когда откроет глаза?

Медленно подняла веки и поглядела на Адама. На его невероятно прекрасном лице не было и следа маски, которую он так долго носил в ее присутствии. Он целиком и полностью был с ней, ничто в нем не колебалось, не отшатывалось в испуге.

Хотя ей очень хотелось наконец рассмотреть его вытянувшееся во весь рост тело, она сосредоточилась на лице. Леа откинула его волосы со лба и стала разглядывать черты лица, настолько юные, что не совсем подходили тому мужчине, которого знала Леа. Ее пальцы скользнули по едва наметившимся морщинкам возле глаз и на лбу, которые и названия-то этого не заслуживали. На лице Адама почти не читались следы жизненного опыта, и, тем не менее, ей казалось, что она чувствует странное напряжение мускулатуры под пальцами. Совершенно не тронутое временем лицо, в крайнем случае, едва за тридцать, принадлежавшее существу, которое повидало и пережило слишком многое.

«Он выглядит едва ли не моложе меня», — с удивлением заметила она и впервые задалась вопросом, в какой же фазе жизни Адама сделали тем, чем он был теперь. Внезапно она осознала, что внешность его не изменилась с тех пор, как она его знает. И эта пауза смутила ее. Было что-то бездуховное в том, чтобы идти по жизни, ни капельки не меняясь.

Адам шевельнулся, чтобы вернуть ее с небес к себе. Но когда Леа посмотрела на него, он только расслабленно улыбнулся ей и поуютнее устроился у нее на коленях. Его веки отяжелели и стали медленно закрываться, а ее мысли устремились к богам античной Греции. Бессмертные и вечно юные, они тоже не могли развиваться, прочно застряв в своей роли. Может быть, именно это и делало Адама таким особенным: он продолжал развиваться. Он оказался способен принять решение. Пойти своим собственным путем.

Пока Леа изучала его лицо, тело его заметно расслабилось, а губы слегка приоткрылись. Подрагивание закрытых век постепенно становилось все слабее и слабее, пока не прекратилось совсем. Адам уснул у нее на руках.

22

Время бежало незаметно, а Леа тем временем бродила по тропам, которые не вели ни к какой определенной цели. Она касалась воспоминаниями резкого щелчка маминой зажигалки — ритма своего детства, остановившись в том месте, где роились обрывки стихотворений, тексты песен и впечатления от картин. Она неожиданно долго простояла перед коллажем, собранным из ментальных моментальных снимков Адама: его улыбающиеся губы… профиль — словно вырезанный из бумаги… упрямо наморщенный лоб… расслабленные черты его лица, незадолго до того, как он уснул. Обнаружив отрезок, где он выглядел смущенным, она обрадовалась особенно сильно — сущая диковинка. Ее несло дальше, мимо обрывков разговоров, игры красок летнего коктейля, который заказывала для нее Надин, нежное прикосновение к плечу, пока ее не обхватила темная озерная вода и не превратила все в бесконечно одинокий пейзаж.

Леа настолько глубоко погрузилась в свою внутреннюю вселенную, что не отреагировала, когда ее крепко обхватили за талию и закрыли рукой рот. И только когда до ее сознания достучались определения «потный» и «мягкий», ее выбросило обратно, в реальность.

Адам никогда не был ни «потным», ни «мягким»!

Шипение, похожее на звук понемногу выпускаемого из баллона воздуха, окончательно вырвало ее из задумчивости. Она заморгала и уставилась на пару толстых, словно сосиски, пальцев, которые только что отняли металлически поблескивавший предмет от шеи Адама, где теперь расплывалось кроваво-красное пятно. Его искаженные от боли черты лица расслабились в тот же миг.

— Можно сказать, что это было даже слишком просто, — послышался гнусавый голос, показавшийся Леа неприятно знакомым. — Ну, и, конечно, просто классически. Потому как что нужно делать с опасной сторожевой собакой? Оглушить ее прежде, чем она успеет наброситься на тебя.

Хотя все внутри у нее кипело от ярости и отчаяния, она не предприняла ни единой попытки стряхнуть руку, зажавшую ей рот. Кто бы ни держал ее сзади, он был, бесспорно, очень силен. Вместо этого она перенесла все свое внимание на фигуру, сидевшую на корточках на уровне ее глаз: Адальберт. Тот самый Адальберт, который несколько лет назад своим нападением на Этьена Каррьера сделал для нее очевидным, на что способен демон, сидящий внутри Адама.

Лицо Адальберта было так близко от нее, что можно было разглядеть каждую зарубцевавшуюся ямку на его обожженном лице. Он смотрел ей в глаза, предвкушая увидеть в них ужас и отчаяние. Но такого удовольствия Леа ни в коем случае доставлять этому мерзавцу не хотела. Кроме того, она была слишком взволнована, чтобы испытывать страх: Адальберт застал ее врасплох и тем самым осквернил своим присутствием чудесное утро, которое должно было принадлежать только ей и Адаму. За это она злилась на него еще сильнее, чем за то, что ему удалось без особых усилий схватить ее.

Сузив глаза до щелочек, она презрительно уставилась на похитителя. Тот покорно вздохнул, грубо схватил Адама за все еще влажные волосы и потянул из стороны в сторону. Когда не последовало ни малейшей реакции, он отпустил его, и Адам рухнул на колени Леа. Девушка сжала зубы: голова казалась тяжелой как камень. Где бы сейчас ни находился Адам, со своим телом связи у него явно не было.

Из нагрудного кармана своего тропического костюма Адальберт выудил носовой платок и демонстративно вытер о него пальцы.

— Этот уже не очухается, даже если его засунут ногами в духовку, — заявил он тому, кто стоял на коленях за спиной у Леа и держал ее — хотя уже и не слишком крепко.

Внезапно рядом с Адальбертом возникла крысиная мордочка Майберга, как будто он прятался за деревом и ждал только того, чтобы господин дал ему отмашку. Он тут же принялся убирать Адама с колен Леа. При этом он подчеркнуто старался не касаться ее, словно она была больна чем-то очень заразным. Несмотря на страх, сквозивший в каждом его движении, Майберг не удержался, чтобы не прошипеть ей:

— Веди себя хорошо, дрянь такая!

Леа не знала, кто из этих двоих вызывает у нее большее отвращение: грубый Адальберт или его мерзкий помощник. Вид обнаженного беспомощного Адама, лежавшего у ее ног, едва не свел ее с ума.

— Что вы собираетесь делать с нами? Наверное, где-нибудь среди деревьев стоит емкость с кислотой? — спросила она, опасаясь получить ответ.

— Нет, от того, чтобы расчленить вас обоих нас удерживает лишь сознание, что вы будете страдать значительно дольше, чем в случае с кислотной ванной. Вас очень хочет видеть мой наставник; в конце концов, он уже знает достаточно много необычного о тебе и твоем бешеном дружке. Насколько я слышал, Акинора едва не сошел с ума. А вы оба внезапно как сквозь землю провалились. Ну, теперь-то мы вас поймали, не так ли?

Адальберт был, очевидно, крайне доволен собой, и внутри у Леа все сжалось от ярости. Как раз в тот самый миг ее невидимый страж с удивительной легкостью поднял ее. Она размахнулась ногами и изо всех сил ударила, не разбирая куда. Адальберт быстро ретировался, но, к ее несказанной радости, ей удалось задеть локоть Майберга. Его визг и детское возмущение в глазах немного остудили ее ярость.