Осада, или Шахматы со смертью - Перес-Реверте Артуро - Страница 130

— Поворачивать или пока идем прежним курсом? — спрашивает Маранья, сжимая трубу.

— Так держать. Француз нам не страшен.

Помощник кивает, отдает капитану трубу и поворачивается взглянуть, как идет шхуна — та держится на прежнем расстоянии от правого борта «Кулебры» и старательно исполняет каждый сигнал, который передают с мостика тендера. Маранья не хуже капитана знает, что для открытого боя у корсара сил не хватит: с тремя орудиями подставляться под огонь восьми будет чистейшим самоубийством. Однако в море до самого конца ничто нельзя считать окончательным, и француз, отчаянный по самой сути своего корсарского ремесла, наверняка постарается действовать так же, как и они на его месте, — подойдет на выстрел, будет кружить вблизи возможной добычи, как осторожный хищник в надежде, что счастливый случай — перемена ли ветра, неловкий маневр, сбитый ли удачным залпом с Санта-Каталины парус — позволит сомкнуть челюсти на ее горле.

— Мы не пройдем отмели Кочинос и Фрайле на одном повороте, — замечает помощник. — Надо забирать круче вправо, ближе к Роте.

Он говорит со своей всегдашней холодностью — так, словно наблюдает за всем происходящим, стоя на бережку. И своим бесстрастным комментарием не ставит себе целью повлиять на решение, принятое капитаном. А Пепе Лобо смотрит на краешек земли, занятой неприятелем, а потом — на белый, протянувшийся вдоль берега Кадис во внушительной опояске крепостных стен. Потом оглядывает море и упруго трепещущий в воздухе вымпел на гафеле единственной мачты, рассчитывая силу и направление ветра, собственные скорость, румб и дистанцию. Чтобы не пропороть днище о подводные камни на входе в бухту, надо лавировать, меняя галсы: сперва — к городу, потом — в сторону Роты и третий раз — снова к Кадису. А это значит, что придется дважды оказаться в досягаемости французских орудий, а потому ошибки допустить никак нельзя. И во всяком случае следует держать в уме действия корсара и одновременно — дать и ему пищу для размышлений. Озадачить.

— Приготовиться к маневру.

Маранья, повернувшись к боцману, который по-прежнему стоит, опершись о брашпиль, повторяет команду. Покуда Брасеро бежит по накрененной от качки палубе к матросам у шкотов, капитан объясняет помощнику свои намерения:

— Шарахнем по нему, чтобы близко не подлезал. Только надо, чтобы это вышло тик в тик, как раз перед тем, как ляжем на другой галс.

— Один выстрел?

— Да. Не думаю, что оборвем ему снасти, но острастку дадим… Сам сможешь этим заняться?

Помощник чуть заметно усмехается. Рикардо Маранья так въигрался в свою роль, что и сейчас, при виде того, как рассеянно он глядит в море, всякий сказал бы — мысли его заняты чем-то вполне посторонним. Однако Пепе Лобо знает: помощник прикидывает в уме заряд и дальность. Наслаждается предвкушением.

— Твердо рассчитывайте на это, сеньор капитан.

— В таком случае — отправляйся. Поворот ровно через пять минут.

Раздвинув трубу на всю длину и стараясь приноровиться к качке, от которой ходит ходуном палуба, Пепе Лобо ловит в окуляр неприятельский корабль. Тот немного изменил курс, заходя с наветренной стороны, и «латинские» паруса помогут ему подобраться еще ближе к тому месту, откуда «Кулебра» и неаполитанская шхуна начнут лавирование. Капитан отчетливо различает по орудию на каждом борту, а из открытого порта справа от бушприта выглядывает жерло еще одного. Фунтов шесть. А скорее — все восемь. Особенной опасности, конечно, не представляет, но все же — как знать, как знать… Не угадаешь. В море никакая предосторожность лишней не бывает, и, как гласит им самим придуманная поговорка, одним узлом больше — одной докукой меньше.

— Приготовиться к повороту!

Покуда палубная команда разбирает шкоты, Лобо проходит на ют мимо комендоров, которые под присмотром Мараньи склонились к пушкам.

— Не осрамите меня, — говорит им капитан. — Перед Кадисом.

Ему отвечают смехом и залихватскими возгласами. Матросы рады, что возвращаются с добычей и что скоро наконец сойдут на берег. Кроме того, все здесь — люди обстрелянные, опытные и понимают, стало быть, что француз всерьез тягаться с ними не может. На палубе, под бизанью, те, кто не занят парусами и не стоит у пушек, разбирают оружие для ближнего боя, если, конечно, дойдет до него, — ружья, пистолеты, бронзовые камнеметы, которые крепятся к планширу и заряжаются мешочками с пулями. Лобо смотрит на своих людей с теплым чувством. Полгода проболтались в море, вспенивая узкости пролива, и вот — это припортовое отребье, отпетые подонки, навербованные по самым грязным кабакам в кварталах Санта-Мария, Мерсед и Бокете, сделались спаянным экипажем, поднабрались опыта и отлично проявляли себя всякий раз, как захват приза требовал действий быстрых и решительных, и готовы были в случае надобности драться храбро, себя не щадя, — а надобность такая время от времени возникала: до сего дня было два абордажа и четыре серьезные стычки. Все, кто находится на борту «Кулебры», в свое время подписывали контракт, как бы соглашаясь тем самым, что для захвата добычи риск есть условие непременное, и потому полагают зряшным делом сетовать на трудности и опасности. Пепе Лобо отлично знает, что у него на судне героев нет. Но нет и трусов. А есть просто моряки, которые выполняют свои обязанности, безропотно принимают тяжкую плавучую жизнь и трудным ремеслом корсара зарабатывают себе на пропитание.

— Передать на шхуну: приготовиться к повороту оверштаг!

С правого борта взлетает до гафеля красный треугольник сигнального флажка. На корме Шотландец и второй рулевой твердой рукой держат штурвальное колесо и — корабль на заданном курсе. Капитан стоит рядом с ними, у подветренного борта, одной рукой вцепившись в переборку, не сводя глаз с шеренги орудий, которые выглядывают из портов. Боцман Брасеро, обернувшись к корме и ожидая приказа, — у пяртнерса мачты среди палубной команды. Рикардо Маранья — у крайней пушки левого борта: левая рука вскинута, показывая, что готов, в правой — линь, прикрепленный к спусковому механизму. Трое канониров тоже замерли у своих орудий.

— Шхуне — поворот!

Теперь на гафель поднимается синий вымпел, и в тот же миг «Кристина Рикотти», заполоскав парусами, выходит из ветра. Пепе Лобо в последний раз оглядывает вымпел, море и неприятельский парусник — тот уже не далее трех кабельтовых. Почти в пределах досягаемости пушек на «Кулебре», тем более что француз находится с подветренной стороны и орудия левого борта наклонены из-за качки.

— Два румба влево, — приказывает Лобо рулевым.

Те перекладывают штурвал, и бушприт переместившейся «Кулебры» смотрит теперь на бастионы Санта-Каталины. Шкоты и брасы мгновенно гасят легкий переплеск парусов, вмиг наполнившихся ветром. И французский корсар, находившийся слева по носу, теперь, после этого маневра, передвинулся и оказался под прицелом.

— Поднять флаг!

На ветру трепещет и вьется флаг — торговый, но с гербом посередине, обозначающим, что «Кулебра» — это испанский королевский капер. Как только желто-красное полотнище оказывается на ноке рея, Пепе Лобо переводит взгляд на Маранью:

— Помощник, он — твой!

Маранья, склонясь над прицелом, неторопливо рассчитывает упреждение, старается принять в расчет качку, вполголоса отдает приказы прислуге, которая, ворочая аншпугами, наводит орудие. И вот наконец резко, рывком дергает линь, и пушка, рявкнув, подпрыгивает, насколько это позволяют удерживающие ее тали. Пять секунд спустя грохочут одно за другим три остальных орудия, и не успевает еще развеяться стелющийся вдоль борта дым, как Пепе Лобо приказывает сменить галс.

— Право на борт. Трави шкоты.

— Господи, благослови… — крестится Шотландец, прежде чем переложить рулевое колесо.

Паруса на бушприте расслабленно полощутся, когда нос «Кулебры» поворачивается направо и ветер задувает ей в другой бок. Под мачтой матросы во главе с Брасеро натягивают бизань-шкоты, чтобы парус поймал новый ветер.

— Выбрать слабину! Крепить шкоты! Рулевой! Так держать!