Осада, или Шахматы со смертью - Перес-Реверте Артуро - Страница 131

«Кулебра», кренясь теперь на левый борт, ложится на другой галс, напористо и мощно рассекает крупную волну, идет параллельным курсом со шхуной, которая благополучно и ходко движется примерно в кабельтове дистанции впереди: ветер туго надул ее бизани и кливер. Рикардо Маранья — руки в карманах черной узкой куртки, на лице обычное скучающее выражение: как будто прогулялся без всякого удовольствия по пляжу — уже вернулся на корму. Пепе Лобо вновь раздвигает трубу, разглядывает француза. Тот остался далеко позади и почти потерял управление — в нижнем парусе на фок-мачте зияет разрыв, и норд-ост увеличивает его еще больше, пока не раздирает полотнище сверху донизу.

— Колупайся теперь до второго пришествия, — равнодушно замечает помощник.

Партия уже минут пятнадцать как доиграна, но фигуры остаются в прежней, последней позиции: белый король заперт ферзем и конем черных, а белая пешка стоит в одиночестве на другом конце поля — одна-единственная клетка отделяла ее от превращения в королеву. Время от времени Рохелио Тисон поглядывает на доску. Он и сам иногда чувствует себя точно так же, как его король — в одиночестве среди пустых клеток, по которым движутся невидимые пешки.

— Я полагаю, когда-нибудь в будущем наука совладает с этими загадками, — говорит Иполито Барруль. — Но сегодня — трудно… Почти невозможно.

Среди снятых с доски фигур стоят пустая пепельница, пустой кофейник, две чашечки с гущей на дне. Уже поздно, посетителей нет, и в кофейне «Коррео» непривычно тихо. Огни в патио погашены, и лакеи недавно поставили стулья кверху ножками на столы, опорожнили плевательницы, подмели и протерли влажными тряпками пол. Лишь тот угол, где под люстрой с почти догоревшими свечами сидят Барруль и Тисон, остается на границе света и мрака. Хозяин заведения — без сюртука, в одном жилете — время от времени выглядывает в зал, но, убедившись, что посетители еще тут, не беспокоит их и незаметно удаляется. Если постановление муниципалитета о часах работы общественных заведений нарушает не кто-нибудь, а комиссар Тисон, известный к тому же своим скверным нравом, то и говорить тут не о чем. Ему закон не писан.

— Три ловушки, профессор. Три разные приманки. И — ничего. По сей день — ничего…

Барруль протирает очки носовым платком, заскорузлым от действия нюхательного табака.

— Кроме того, судя по вашим словам, он притих. Наверно, испугался в тот раз, когда вы его чуть не схватили. Может быть, больше никого не убьет.

— Сомнительно. Того, кто зашел так далеко, испугом не остановишь. Я уверен, он будет продолжать и только ждет, когда случай представится.

Профессор водружает на нос очки. На подбородке, выбритом утром, проступила седая щетина.

— Еще, признаюсь, меня удивил этот ваш француз. Склонить его к сотрудничеству… Воля ваша, это удивительно! Во всяком случае, я благодарен вам за доверие.

— Вы нужны мне, профессор. И он тоже. — Тисон взял со стола черного коня и теперь вертит его в пальцах. — Вы оба восполняете мне то, чего у меня нет. Помогаете попасть туда, куда в одиночку не добраться. Вы — своим умом и знаниями, он — своими бомбами.

— Невероятно, невероятно… О, если только это станет известно…

Комиссар самоуверенно посмеивается сквозь зубы. Самоуверенно и пренебрежительно по отношению к чьей-то способности узнавать такое.

— Не станет.

— А этот офицер продолжает сотрудничать с вами?

— Пока — да.

— Как же вам, черт возьми, удалось уговорить его?

Тисон окидывает собеседника особым полицейским взором:

— Благодаря моему природному обаянию.

И ставит черную фигурку на место, рядом с другими. Барруль глядит на него с интересом.

— Вы помните, я рассказывал вам о Лапласе и теории вероятности? — говорит он наконец. — Так вот, этим вопросом занимался еще один математик по фамилии Кондорсе.

— Такого не знаю.

— Это неважно. Он опубликовал книгу… ее я вам дать не могу — у самого нет… Называется «Размышления о методе определения возможностей грядущих событий…» По-французски, разумеется. И там вот ставятся такие вопросы: если событие сколько-то раз происходило в прошлом, а сколько-то — не происходило, какова вероятность того, что оно повторится?

Комиссар, только что доставший из кармана свой кожаный портсигар, подается вперед и, точно по секрету, произносит, а верней, декламирует:

— Природные явления почти постоянны, когда рассматриваемы во множестве… Ну-с, профессор, как я вам?

— Браво! — Желтоватые лошадиные зубы обнажаются в восхищенной улыбке. — Да вы просто диамант, комиссар! Вернее, неотшлифованный алмаз!

Тисон, улыбнувшись в ответ, откидывается на спинку стула:

— Приложить старание — и ослы затанцуют. И я — вместе с ними… А как вы полагаете — можно раздобыть в Кадисе эту книгу?

— Постараюсь, хоть это и нелегко. Я-то читал ее много лет назад, у своего мадридского приятеля. Впрочем, вероятность — это одно, а непреложность — совсем другое. От одного до другого — долгий путь… Долгий и опасный, если по нему ведет воображение, а не метод.

Отмахнувшись от предложенной сигары, он достает из жилетного кармана табакерку.

— Во всяком случае, понимаю вашу алчность… Хоть и не уверен, что теория в таком количестве… Поймите, это может привести к обратным результатам, оказаться непродуктивным. Сами знаете — избыток эрудиции душит свежую идею.

Он замолкает на несколько секунд, покуда берет щепотку, подносит к ноздрям и сильно втягивает. Прочихавшись и высморкавшись, глядит на Тисона с любопытством:

— Жаль, жаль, что он ускользнул от вас тогда… Так вы думаете — заподозрил ловушку?

Комиссар убежденно качает головой:

— Наверняка нет. Все это вышло так, что могло показаться случайностью. Если злодей орудует на улице, он готов к тому, что рано или поздно кто-то помешает ему. Рано или поздно, но — непременно. Вопрос времени.

— Тем не менее с того дня на Кадис падали бомбы. Правда, в других кварталах. Были жертвы.

— Это уж не мое дело. Проходит не по моему департаменту.

Профессор снова окидывает его задумчивым взглядом. Анализирует, можно сказать.

— Так или иначе, назвать вас полностью невиновным нельзя. Уже нельзя.

— Надеюсь, вы не преступления имеете в виду?

— Боже упаси! Я говорю о той сверхчувствительности, которая позволяет вам — или заставляет вас — иметь какие-то представления и воззрения, совпадающие с теми, что есть у нашего злодея. О вашем странном сходстве.

— Родство преступных душ?

— Да перестаньте вы, ей-богу! Как ужасно это звучит!

— Однако сами вы думаете именно так.

Барруль, молча подумав, сообщает, что нет, не думает. По крайней мере, не совсем так Он полагает — благо это научно доказано, — что между отдельными живыми существами или между ними и Природой существуют некие узы, не поддающиеся рациональному постижению. Проводились опыты и с животными, и с людьми. И вероятно, это могло бы объяснить и действия преступника, убивающего до того, как упадут бомбы, и прозрения комиссара относительно намерений злодея и тех мест, где он действует.

— Чтение мыслей на расстоянии? Магнетизм и прочее в том же роде?

Барруль кивает так яростно, что разлетается его седеющая грива.

— Вот именно! В том же роде.

Хозяин «Коррео» в очередной раз выглянул в патио поглядеть, ушли наконец или нет. Пора, говорит профессор. Не стоит дожидаться, пока Селис наберется храбрости и выставит нас. Комиссар, вы обязаны служить своим согражданам примером законопослушания. Тисон неохотно поднимается со стула, берет белую шляпу из индейского тростника и палку и направляется к дверям следом за профессором, продолжающим развивать свою теорию. Я сам, рассказывает тот, знавал двоих братьев, до такой степени остро чувствовавших друг друга, что когда один жаловался на недомогание, у второго тотчас проявлялись те же симптомы. Вспоминает и некую даму, на теле у которой появились раны в тот самый день и час, когда ее подруга, находившаяся на расстоянии в несколько лиг, пострадала в каком-то происшествии у себя дома. Он уверен, что и Тисону приходилось видеть во сне события, случавшиеся много позже, или попадать в ситуации, казавшиеся точнейшим повторением однажды уже прожитых.