Указка - Кошкин Алексей - Страница 33

П: Итак, почему вы все-таки не хотите, чтобы я знал вашу фамилию?

СПОН: А чтобы ты ее не написал. Офицеры скажут — высовывается. Ребята будут смеяться. Тут, вообще-то, вашего брата не любят. И правильно: суетесь куда не надо. Вас стреляют, а вы все равно лезете.

П: Такая у нас профессия.

СПОН: Не, я ничего не говорю… Вот расчистим мы все, станет поспокойней — тогда приезжайте. А пока тут война идет, своих проблем хватает, кроме как за вами смотреть.

П: А вы считаете, за нами надо смотреть?

СПОН: Иначе пристрелить могут. Наши же и пристрелят. В темноте, если не разберутся, кто идет. Чурки в плен возьмут, а потом голову отрежут и в жопу тебе засунут. Ладно, гуляй, у меня тут дела еще.

Пояснительная записка: «Вот так они нас любят. Ночевал в казарме среди грязных солдат. Обращаются со мной дурно, хамят. Еду добываю сам. Любопытно, что журналистов из правительственных изданий отправили на офицерские квартиры и поят их водкой. Ваш Пол».

Вторая записка легла на стол Синьоретти через два дня.

«Господин директор!

Вас, должно быть, интересует, как сильно изменился пейзаж Побережья с тех пор как здесь побывал Джон Смит. Судя по рассказам Смита, было так же грязно и замусорено, только трупов животных на дорогах теперь гораздо больше. Те немногие заводы, что были в городе Злом, разрушены и не дымят, поэтому никак тут не надышусь. Правда, все чаще откуда-то доносится запах гари, но иногда тут почти дикая природа, как на лыжном курорте в какой-нибудь Свисландии.

И нравы столь же дикие. Двое местных жительниц, опухшие от голода тетки, жестоко подрались из-за куска баранины. Никто не победил, и все бы кончилось миром, но помешал один офицер.

Он проходил мимо со служебной собакой и скормил баранину ей, оставив теток ни с чем. Одна начала было вопить, но офицер удивленно поднял брови. Он засунул ей в рот револьвер и пригрозил смертью. Тетка замолчала, и офицер отправился восвояси. Характерно, что собака не лаяла, видимо, она привыкла к подобным эпизодам. Она уплетала мясо.

Увы! Я не посмел остановить этого офицера, и сейчас я испытываю муки совести. Впрочем, они уже меньше, чем вначале. Я рассказал нескольким своим коллегам об этой истории, но они только развели руками. Они все были пьяны и сказали, что тетке очень повезло, убедив меня, что и сам я рисковал, что не отвернулся сразу и смотрел. Почему-то я им верю.

К сожалению, не могу сочинять длинные отчеты, не хватает времени. Нашел крайне интересную тему и теперь кручусь, бегаю туда-сюда и почти не сплю. Задание ваше мне нравится все больше. Не волнуйтесь за вашего коллегу, у него все получится. Ваш Пол».

А третий и последний отчет поверг в ужас директора Синьоретти. О, Пол был профессионалом! Он выяснил главное, отбросил ненужное, взял след и был почти у цели. Если вообще был. Синьоретти обессиленно опустился в кресло и обхватил голову руками. Эх, Пол!

«Господин директор! — писал Пол. — Сенсация, о которой я не смел и мечтать. Тот убитый, о котором мы говорили, был хозяином нескольких пароходов. Теперь его пароходы — и не только его, но и многие другие — поступили в распоряжение одной государственной службы. Пароходы нигде не числятся и никому не принадлежат. То дело, о котором вы говорили, связано с ними. Кажется, мятежники получат больше, чем они заслуживают. Осталось выяснить детали и персоналии — тогда вернусь. Ваш Пол».

МИНОТАВРЫ И НЕ ТОЛЬКО

На вокзале ночь. Люди хмурые, шаркают ногами, кашляют, а изо рта у них валит белый пар. Позади хрустят чьи-то суставы. Впереди щуплый темнокожий бородач волочит клетчатый баул. Баул рвется и пытается повалить щуплого бородача на ледяной пол, на котором ландышами замерзают плевки и сопли.

Иногда женщина, обладающая властью над вокзалом, выходит из подпространства и удивляет народ заклинаниями:

— Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату. Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату. Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату.

Впереди меня девочки лет четырнадцати играют в шахматы. Их лица, повадка, одежда кажутся мне просветленными, удивительно нездешними. Грязь вокзала, промозглость, война, минотавры (а они вообще знают о существовании минотавров?) не властны над ними. Не могу понять, в чем тут дело. Просто интуиция, наследие райских кущ.

— You're good, I suck, — усмехается одна.

— Getting nerves, — замечает ее подруга.

— I'm hurry.

— Cookies?

— Fine.

(Ты хороша, я неудачница. — Нервничаешь. — Я голодна. — Печенье? — Прекрасно.)

Они начинают хрустеть великодержавским печеньем, а мне все становится ясно в их необычности. Внимание! Предложение всем светлой души девочкам-иностранкам от Ильи Собакина, писателя:

— Девчата! Выходите за меня замуж! Обещаю ни в коем случае не привозить вас в Великодержавию и нашим будущим детям записать гражданство вашей страны. Благодаря акту нашего сочетания мы достигнем небывалых высот как в собственном внутреннем развитии, так и в интеграции наших народов, не говоря уже о шаге в сторону вселенской любви и гармонии!

Женский вопрос маячит сейчас где-то позади оплывающей розовой свечой. С женщиной надо осторожненько, а то кончается, как у одного моего знакомого.

Валентин Игоревич этот, из отдела спорта мужик, был некоммуникабельный, с жестоким, ускользающим взглядом. Руку подавал неохотно, жал с ненавистью. Женскую половину редакции называл «эти». Появлялся, к счастью, ненадолго — в начале дня.

Однажды случилась ошибка в статье, которую принес Валентин Игоревич. Корректор Леня не заметил, что вместо «2» машинистка Надежда пробила «222». Вышло, что «222-х минут не хватило нашим землякам, чтобы удержать победу». Пришел красный Валентин Игоревич и молча толкнул Леню на монитор.

Картавый Корсаров сказал:

— У него, видимо, женщины нет. Ему бы женщину найти. Все дело в женщинах. Надо ему помочь. У вас нет знакомой женщины? — это он ко мне.

— Нет, — ответил я.

Честный Корсаров постарался. Он стал следить за машинисткой Надеждой, по любому поводу направлял к ней Валентина, любил заверять его:

— Надежда знает свое дело… Моментально набьет любой текст… Очень опытная машинистка. Надежда нас не подведет.

Еще он подсунул Валентину яркий календарь с фотографиями из футбола.

— От Надежды, — застенчиво сказал он.

Валентин Игоревич терпел недолго.

— Да пошли вы к черту! — загремел он. — Пошли вы к самому поганому черту! И так не знаешь, куда от ваших баб деваться! Шестерым уже алименты плачу. Детей восемь. Старшего в милицию забрали — на петушка поссал.

— На какого петушка?

— На детской площадке этот петушок.

Грязными сапогами прошли мимо минотавры (вот они появились!). Задержались. Вернулись. Чего надо, минотавры?

— Документы.

(А я думал — обсудить со мной негативное мнение, высказанное Даниилом Андреевым о критике Мережковским поэтических сборников Блока.)

— Билет.

Молча достаю билет.

— Оружие есть?

— Нет.

— Зачем едете?

— Туризм.

— Где жить будете?

— У друзей.

Один минотавр включил рацию и тихо сказал:

— Дима? Проверь — Собакин Илья Павлович…

Потом повернул рога ко мне:

— Все в порядке.

У меня есть сестра. Однажды ее вызвали к доске:

— Какие древнегреческие мифы знает у нас Таня?

— Ну… Как его… Про ментозавра.

Вспоминая эту давнюю историю с сестрой, я собираюсь всех милиционеров в тексте называть минотаврами. Это несколько освежит эпизоды с их участием. Вы представляете себе минотавра в сержантских погонах, с «Макаровым» и с коллаборационистской, времен второй мировой войны, фуражкой на бритой башке?

Общение с минотаврами — рефрен моего путешествия. Иногда его исполняет хор, иногда прокуренный дискант соло. Из старого лабиринта на Крите несется злорадное мычание отрубленной Тесеем башки. «Я — Минотавр. Мои наследники заполонят землю и доведут вас до безумия. Вы будете бояться их, стараясь избежать встречи, но нельзя спрятаться от их взгляда. Они все равно найдут каждого — и сосчитают».