Историк - Костова Элизабет - Страница 66

Потом мы с Тургутом подняли бледного, бессильного библиотекаря и, подпирая его плечами, вывели в заднюю дверь. Элен вышла за нами, захватив пиджак Тургута. Из тенистого переулка мы вышли на залитую ярким солнцем улицу. Едва солнце коснулось лица Эрозана, тот скорчился, цепляясь за мое плечо, и вскинул руку к глазам, словно защищаясь от удара».

ГЛАВА 36

Я никогда не спала меньше, чем в ночь, проведенную на ферме в Блуа, в одной комнате с Барли.

Мы улеглись около девяти, потому что делать было нечего — разве только слушать, как кудахчут куры, да смотреть, как темнеет небо над крышами сараев. Я изумилась, узнав, что на ферме нет электричества.

— Разве ты не заметила, что сюда не протянуты провода? — спросил Барли.

Хозяйка принесла нам фонарь, пару свечей и пожелала доброй ночи. В тусклом свете полированная старинная мебель превратилась в темные громады, теснившие нас от стен, а вышивка на стене тихонько шелестела.

Барли пару раз зевнул, бросился, не раздеваясь, на кровать и немедленно уснул. Я не решилась последовать его примеру, но и оставлять свечи гореть на всю ночь тоже было страшно. В конце концов я задула их, оставив зажженным только фонарь, от которого тени стали еще темнее, а темнота за окном словно вползла со двора в комнату. Скреблись в окно виноградные лозы за стеной, деревья подступали все ближе, и я, свернувшись в клубок на постели, присушивалась к жутковатым стонам — быть может, голосам горлиц или амбарных сов. Спящий Барли с тем же успехом мог быть на другом краю света: прежде я радовалась второй кровати, но теперь меня уже не заботили приличия, и я бы только обрадовалась, если бы нам пришлось спать спина к спине.

Я лежала неподвижно так долго, что все тело затекло, и тогда, шевельнувшись, я заметила, что в окно просачивается и падает на пол тусклый свет. Вставала луна, и с ее приходом страхи отступили, словно старый друг пришел снасти меня от одиночества. Я старалась не думать об отце: в другой поездке на соседней кровати лежал бы он — переодевшись в уютную пижаму и уронив на пол забытую книгу. Он первый заметил бы старую ферму, рассказал бы, что старая часть дома восходит еще к временам Аквитании, купил бы у милой фермерши три бутылки вина и обсудил бы с ней виды на урожай винограда.

Я невольно задумалась, как мне быть, если отец не вернется из Сен-Матье. Я подумать не могла о том, чтобы возвратиться в Амстердам и скитаться по опустевшему дому наедине с миссис Клэй; там боль только стала бы сильнее. По европейской системе мне оставалось еще два года до поступления в какой-нибудь университет. А до тех пор кто возьмет меня к себе? Барли-то вернется к прежней жизни: не может же он вечно возиться со мной. Мне вспомнился мастер Джеймс, его добрая грустная улыбка и ласковые морщинки у глаз. Потом я подумала о Массимо с Джулией на вилле в Умбрии. Я снова увидела, как он наливает мне вина: «А ты чему учишься, прекрасная дочь?» — а Джулия обещает дать мне лучшую комнату. У них нет детей; они любят отца. Если бы мой мир рухнул, я хотела бы уехать к ним.

Расхрабрившись, я задула фонарь и на цыпочках подбежала к окну. И ничего не увидела, кроме луны, выглядывавшей в разрывы облаков. По лунному диску проплывал силуэт — слишком знакомый мне силуэт… Нет, уже ничего нет, да и было только облачко, верно? Распростертые крылья, изогнутый хвост… Оно сразу растаяло, но я вместо своей постели отправилась к Барли и долгие часы до утра продрожала, прижавшись к его бесчувственной спине.

«Мистера Эрозана мы отвезли в квартиру Тургута и уложили, бледного, но уже овладевшего собой, на уютный восточный диван. Происшествие заняло все утро. Миссис Бора, вернувшись в полдень из своего детского сада, застала нас еще у себя. Она вошла, волоча в каждой маленькой, обтянутой перчатками ручке по большой сумке с продуктами. Сегодня на ней было желтое платье и украшенная цветами шляпка, так что вся она походила на миниатюрный одуванчик. И улыбка у нее осталась свежей и нежной, даже когда она рассмотрела, что мы толпимся в гостиной вокруг распростертого человека. Мне подумалось, что любой поступок своего мужа она воспримет как должное: несомненно, залог успешного брака.

Тургут по-турецки объяснил ей, что случилось. Веселая улыбка сменилась поджатыми в сомнении губками, но и скептическое выражение тут же исчезло с ее лица, уступив место ужасу, когда муж показал ей ранку на шее нового гостя. Она в безмолвном отчаянии переводила взгляд с меня на Элен, однако быстро справилась с волной жестоких новостей, подсела к мистеру Эрозану и взяла его руку — белую и холодную. Я знал это точно, потому что сам только что выпустил ладонь несчастного библиотекаря. Через минуту она наспех утерла глаза и прошла в кухню, откуда тотчас же донесся звон кастрюль и сковородок. Что бы ни случилось, отличный обед раненому обеспечен. Тургут и нас уговорил остаться пообедать, и Элен, к моему удивлению, тут же отправилась на кухню помогать миссис Бора.

Удостоверившись, что мистер Эрозан спокойно уснул, Тургут провел меня в свой кабинет. Я с облегчением увидел, что шторка над портретом плотно задернута. Мы задержались там ненадолго, чтобы обсудить положение дел.

— Вы не думаете, что, приютив у себя этого человека, подвергаете опасности себя и жену? — не удержавшись, спросил я.

— Я позабочусь обо всех возможных предосторожностях. Если через пару дней он немного оправится, найду ему надежное место и человека, который будет за ним присматривать.

Тургут придвинул мне кресло и сам сел за письменный стол. Мне вспомнился кабинет Росси, так же сидевшего когда-то напротив меня, — только у Росси, с его цветами в горшках и ароматным кофе, в кабинете царила светлая атмосфера, здесь же все напоминало о тьме.

— Я не ожидаю нового нападения, но если такое случится, наш американский друг встретит решительный отпор.

Глядя на широкие прямые плечи Тургута, я ни на минуту не усомнился в его словах.

— Простите, — сказал я. — Мы, кажется, доставляем вам огромное беспокойство, профессор, вплоть до того, что навлекаем опасность на ваш дом.

Я вкратце описал ему прежние столкновения с растленным библиотекарем, вплоть до последней встречи у Айя-Софии накануне вечером.

— Поразительно, — проговорил Тургут.

Он слушал меня с мрачным увлечением и непрестанно барабанил пальцами по столу.

— У меня к вам тоже есть вопрос, — признался я. — Сегодня утром в архиве вы сказали, что уже видели прежде такие лица. Где и каким образом?

— А! — Мой друг сложил ладони на столе. — Да, я расскажу. Дело было очень давно, но я помню как сейчас. Да, это случилось через несколько дней после того, как я получил ответ от профессора Росси. Я после занятий допоздна засиделся в архиве — тогда он еще находился в здании старой библиотеки. Помнится, я искал какие-то материалы для статьи об утерянном произведении Шекспира: «Король Ташкани» — есть версия, что под именем Ташкани в нем изображался Стамбул. Вы, может быть, слышали?

Я покачал головой.

— Некоторые английские историки приводят цитаты из этой пьесы. Если судить по этим отрывкам, действие начинается с того, что злой дух по имени Драколе, предстает перед правителем прекрасного города, который он — правитель — захватил силой. Дух объявляет, что некогда был врагом короля, но теперь видит в нем собрата по кровожадности, и советует монарху пить побольше крови горожан, новых своих подданных. Страшноватый отрывок. Некоторые считают, что его приписывают Шекспиру ошибочно, однако я, — он в увлечении хлопнул ладонью по столу, — я полагаю, что цитата, если она точна, несомненно взята у Шекспира, и что в ней говорится о Стамбуле, скрытом под псевдотурецким наименованием Ташкани.

Тургут наклонился ко мне.

— И еще я полагаю, что тиран, которому является злой дух, — не кто иной, как султан Мехмед Второй, завоеватель Константинополя.

У меня по спине пробежали мурашки.

— И что это может означать, по вашему мнению? Как вы полагаете, какая тут связь с Дракулой?