Нормальных семей не бывает - Коупленд Дуглас - Страница 36

— Пожалуй, я бы выбрала такую жестокость.

Уэйд откинулся на подушки.

— Не надо накликивать на себя жестокость. Даже мысленно. — Он повернулся на бок и погладил Бет по щекам. В детстве у нее были прыщи, и при виде оставшихся от них шрамов Уэйду становилось грустно. — Не надо.

Бет ничего не ответила.

— Нашему малышу не придется ничего бояться, — сказал Уэйд. — На нашего малыша никогда не будут кричать. Мы будем любить нашего малыша вечно. Мы не пьем. Не колемся. Не читаем нотаций. Мы...

— Стой.

— А? Почему?

— Потому что мы порченые. Мы больше уже не нормальные люди, Уэйд, мы оба. Не то чтобы мы прокляты или что еще, но мы...

— Что мы?

Бет привстала, прикурила итальянскую сигарету от розовой пластмассовой зажигалки и выпустила дым.

— Когда я была маленькой, у нас был такой садик. Как и у всех, дело-то было в Южной Каролине. Мои родители, особенно мама, были никудышные садовники, но год от года у них вырастало сколько-то овощей: всякая скучная картошка да капуста — немного салата, немного табака и тыкв, которые папа сажал каждый год. И ни одного цветка. — Она снова затянулась. — Но вот настал год, когда они совсем запили, и им на все стало наплевать, они переключились на то, чтобы не давать друг другу жизни. А садик совсем забросили. Перестали обращать на него внимание, а мне тогда было двенадцать, и я считала, что работа по саду — не для двенадцатилетних. Я начала курить и каталась с ребятами постарше в машинах. Но я никогда не переставала наблюдать за садом. Сорняки растут очень быстро. А потом на помощь им приходят кролики. Капуста одичала, а когда капуста дичает, то у нее такой вид — даже не знаю, как сказать, — как у бездомного бродяги. А потом ее съели жучки. И горох уже больше не появлялся. Я уходила в сад курить, когда по дому начинали летать стулья. Я шла посмотреть, что бывает с садом, который утратил своих хозяев. Выжило очень немногое, кое-где: кустик картошки, луковка. Мята.

— И?

— Этот сад — мы с тобой, Уэйд. Мы — сад, брошенный своими садовниками. Сад продолжает жить, но уже никогда не станет снова настоящим садом.

— Бет, все совершенно не так.

— Уэйд. Ты уже почти в Доме Господнем. Осталось только подыскать тебе комнату. — Тремя этажами ниже прогудела, проезжая под окнами пансиона, полицейская машина. Бет отвернулась. — Вот и Европу я тоже ненавижу.

— Что у тебя на уме, Бет?

— Тсс, Уэйд. Я помню, что в нашей группе нас учили верить в Чудеса. Но мы с тобой все равно — запущенный сад.

Сердце Уэйда разбилось, как яйцо о кухонный пол. Его чувство времени обострилось. Это был момент, когда молот ударяет по наковальне, сковывая цепь звено за звеном, и любовь становится только сильнее, реальнее, глубже и постоянней. Уэйд увидел правду в словах Бет. В сердце своем он согласился с ней и подумал о том, как его ребенок будет подрастать и расцветать, когда кролики и личинки уже давным-давно не оставят от него самого и следа.

— Бог воззрил на меня сегодня в той палате для осеменения, Уэйд. Да, правда. Он видел все: и пробирки с пробами, и стальные листы, и ультразвуковой аппарат, и...

— И что?

Уэйд приподнялся на локте и стал пальцем чертить кружки у Бет на лбу.

— Он все видит. Не знаю, как я смогла это почувствовать. Он видел меня. Он видел пробирки с пробами. Центрифугу со спермой. «Шестичасовые новости». Антарктические айсберги. Видел, что творится в моем сердце. Все.

— Я хочу девочку, — сказал Уэйд.

— А я мальчика, — ответила Бет. — У девочек жизни вечно не складываются. Бог ненавидит девчонок.

Брайан и Дженет продолжали трудиться над посланиями мамочке, а Уэйд потихоньку ускользнул — позвонить по телефону.

— Уэйд?

— Бет, Боже мой, я виноват, милая, так виноват.

— Знаю, мой сладкий.

Уэйд почувствовал себя вконец пристыженным.

— Я такой слабый. Я дерьмо. Просто дерьмо. Ты слишком хороша для меня.

— Нет, это ты слишком хорош для меня. Я снова всю ночь пила. Четыре года, три месяца и два дня трезвости — все псу под хвост.

— Бет, ты пила, потому что я оставил тебя одну. Я заезжал за своими таблетками, но ты еще не вернулась. Ходила по магазинам, наверное.

— Что происходит, милый? Я волнуюсь. Эта гадина Норм втянул вас в какую-то передрягу?

— Норм? Хм, нет, но мы собираемся помочь ему в одном деле.

— Каком деле — опять наркотики? Слушай, если это наркотики, я от тебя уйду, Уэйд. Ты же помнишь, мы договаривались.

— Наркотики? Господи, нет. Даже мама нам помогает.

— Мама? Твоя мать? Дженет?

— Именно.

— Что ж, здесь ее нет, так что, я полагаю, она с вами. Когда вы вернетесь?

— Сегодня вечером, наверное... наверняка.

На Бет это не произвело впечатления.

— Ладно. Словом, ты знаешь, я собиралась поехать в Космический центр Кеннеди. Я...

Голос Бет звучал все тише; Уэйд взглянул на парковку и увидел, как дверцы оранжевого фургона разъехались и туго обмотанный куль, он же Тед, выпал на мостовую.

— Я перезвоню, милая.

Уэйд бросился к фургону, за ним Брайан и Дженет.

— Что это ты такое вытворяешь, папа?

Тед пробормотал что-то сквозь залепивший ему рот пластырь.

Какая-то семейка дружным строем проследовала мимо в магазин спорттоваров.

— Смотреть не на что, — сказал Уэйд, но это, похоже, семейку не успокоило. — Идите себе.

— Все в порядке, — сказала Дженет своим голосом домохозяйки середины шестидесятых. — У него спастический синдром. Иногда прихватывает.

— Спастический синдром? — переспросил Уэйд, когда семейка отошла.

— Как у полковника Клинка в «Героях Хогана». Я это прямо сейчас придумала.

Уэйд посмотрел на валявшегося на земле Теда.

— Иди сюда, Брай. Помоги мне запереть этого Кинг-Конга обратно в клетку.

Тед извивался и корчился, весь в пене.

— Успокойся, папа. Если будешь так биться, легче не станет, только помешаешь нам работать.

— Работать? — спросил Брайан.

— Да, — сказал Уэйд, когда отец снова очутился на полу фургона. — Мы должны всучить Флориану эту чертову подделку.

— Но папа нам для этого не нужен.

— Брайан, мы не можем просто бросить его на обочине авто... — Уэйд осекся, перехватив взгляды брата и матери. Тед жалобно взвыл, предвидя ожидающую его судьбу.

— Как же он тогда доберется до дому? — спросил Брайан.

— Он уже большой мальчик, — сказала Дженет.

— Да-а-а, — протянул Брайан, — но им с Ники понадобятся деньги, чтобы оплатить лечение.

Уэйд тут же пожалел, что сказал Брайану о том, что Ники тоже больна.

Дженет посмотрела на Теда.

— О Господи. Только я начала закалять нервы, чтобы стать бесчувственной...

По глазам Теда было видно, что он предчувствует что-то ужасное. Дженет присела и содрала пластырь с его губ. Прежде чем она успела еще что-то добавить, Уэйд сказал:

— Если ты скажешь или сделаешь хотя бы малюсенькую пакость маме, я всего тебя обмотаю таким пластырем, и не на время, а на всю оставшуюся жизнь. Дошло?

Тед проявил гораздо больше интереса к сообщению Дженет.

— Тед, рано или поздно... Ники сама собиралась тебе сказать, но так вышло... — Она перевела дух. — У Ники ВИЧ.

Ноль эмоций.

— ...и я должна тебе сказать, Тед, что она отличная баба и тебе чертовски повезло, что ты ее нашел или, скорее, что она как-то умудряется с тобой ладить. Словом, какие бы у вас ни были отношения...

— Он сейчас волосы на жопе рвать будет, — сказал Брайан, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Не знаю, Брай... — сказал Уэйд.

Тед по-прежнему лежал безучастно и неподвижно.

— Это еще не значит, что у тебя тоже вичинфекция, Тед, — продолжала Дженет, — но есть вероя...

Тед взбрыкнул чуть не до потолка, изрыгая такие ругательства и колотясь с таким неистовством, что Дженет, Уэйд и Брайан разлетелись в разные стороны, как осколки разбитого стакана.

— Господи, папа, успокойся.

Дженет сохраняла спокойствие и сказала все самые утешительные слова, какие только смогла придумать.