Иначе не выжить - Ковалев Анатолий Евгеньевич - Страница 98

– Эй! Отцепись! Отцепись! – закричал тот. – Ведь я храм не закрыл!

Куда ты меня тащишь, дьявол?

Но странный человек был неумолим. Он железной хваткой держал старика и волок, бесповоротно волок вон из монастыря. Тот едва поспевал, хромая, не забывая креститься.

– Люди! Помогите! – звал на помощь старик. – Дьявол пришел к нам!

Дьявол!

Только оказавшись за воротами, он заприметил отсутствие чемоданчика и тогда что-то понял.

– Бежим, старый болван! – прокричал ему в самое ухо дьявол и толкнул несчастного так, что тому показалось, будто он оторвался от земли и полетел, а потом приземлился в сырую, пахучую траву.

И тут земля содрогнулась. Стены монастыря осветились изнутри. Белый дым взметнулся к небу. Маковки купола разом провалились, чуть ли не под землю ушли. И храма не стало.

На месте церкви бушевало пламя. Сторож беспрерывно крестился и шептал:

– Мать честная! Наваждение! – но сам не слышал своего шепота, потому что оглох.

Рядом, уткнувшись лицом в траву и обхватив руками голову, лежал дьявол. Старик чувствовал за спиной его тяжелое дыхание, но не оборачивался, боясь пошевелиться.

Федор тоже оглох. Если бы не этот вредный хромой старикашка, он бы уже сидел в своем «опеле», который предусмотрительно оставил на шоссе.

Он потерял счет времени с тех пор, как урну с Настиным прахом захоронили рядом с родителями и маленьким братом. Волей-неволей она пополнила ряды героев. Тех самых героев, которых ненавидела.

На похороны собралась всего кучка людей, ничтожное количество, хотя в этот день на кладбище, на Аллее героев, было некуда плюнуть от бесконечных толп народа. Хоронили известного всему городу мафиозного босса, Пита Криворотого. По такому случаю были даже перекрыты некоторые центральные улицы, чтобы не мешать потоку машин скорбящих. Траурную колонну, как водится, сопровождала автоинспекция, из мегафона то и дело неслось: «Остановитесь! Идет колонна!» И город замирал от этих слов, ведь только какой-нибудь недотепа турист мог быть не посвящен в происходящее. Все остальные граждане являлись очевидцами или участниками «нашего дела».

Убийцу и жертву хоронили в один день, в один час, в одном и том же месте, хотя на Аллее героев давно стерлась грань, изменились понятия. Жертвы становятся убийцами, убийцы – жертвами.

Речь над прахом Насти произнес ее родственник, опекун. Но что он мог сказать о девочке, кроме самых общих фраз? Федор обратил внимание на симпатичную, но уже немолодую женщину в очках, которая без конца терла глаза.

Он подошел к ней.

– Вас зовут Эльза Петровна?

– Откуда вы знаете?

– Мне Настя много рассказывала про вас.

– Представляю, – вздохнула женщина.

– Она очень тепло отзывалась…

– Не может быть, – покачала головой Эльза Петровна. – От нее не дождешься ласкового слова!

И тут ее прорвало, она разрыдалась.

На поминки он не поехал, на него и так чересчур пялились, шепотом спрашивали: «Кто такой?» Федор и сам не смог бы ответить на этот вопрос.

Когда протискивался через толпу, провожающую в последний путь Пита, кто-то схватил его за руку.

– Стой, отщепенец! – рассмеялся не к месту Балуев, а потом, понизив голос, поинтересовался:

– Девочку провожал?

Федор кивнул и презрительно спросил:

– А вы приехали поклониться своему товарищу? Было ясно, что пути их разошлись, но Геннадий не ожидал такого презрительного тона, не ожидал, что Криворотого сосватают ему в товарищи.

– Да тут кого только нет! – растерялся Балуев и сам не заметил, как начал оправдываться:

– Тут даже Прликарп речь произнес… А ты зря к нам не заходишь, – переменил он вдруг тему, – могли бы тебе подыскать хорошую работу, ведь будешь мытариться. Знаю, что будешь.

– Как-нибудь сам! – бросил на прощание Федор и пошел своей дорогой, расталкивая локтями верноподданных мафии.

Сколько дней он провел в забытьи, в пьяном угаре, он точно не мог сосчитать. Но, когда пришло отрезвление, сел в машину и поехал посмотреть на бывший загородный дом председателя Овчинникова, где Настя провела счастливые детские годы и пережила самые страшные минуты.

За ворота его, конечно, не пустили, и пришлось довольствоваться созерцанием бетонного забора с колючей проволокой да буйно разросшихся тополей, полностью закрывших фасад здания.

На обратном пути решил посмотреть на восстановленный монастырь, откуда, по местному преданию, выходили монахи в белых капюшонах. Его красотами он любовался издали, близко не стал подъезжать. И тут его снова одолела тоска, вернее, она и не проходила, а при взгляде на монастырь только усилилась. Ведь возрождение его белокаменных стен было напрямую связано с трагедией в доме Овчинникова. Вот он стоит, красавец храм, с куполами-маковками, а Насти больше нет.

Тогда-то и подступил комок к горлу. Тогда-то и пришла в голову новая идея мщения. Федор всегда знал, что на убийство он не способен. А на подрыв?

Идея показалась заманчивой, и он был целиком ею захвачен, пока не купил взрывчатку на те самые деньги, на которые собирался построить семейное счастье…

Из монастыря выбегали охваченные огнем люди, катались по земле, дико орали. Это были «полумертвецы» и «отроки», пришедшие в обитель за спасением.

Кто – от армии, кто – от мирской суеты. От войны и от мира.

Федор ничего не слышал, он оглох. В голове проносились знакомые картины. Она бросается наперерез машине. Он везет ее по проспекту Мира. Она заглядывается на верхние этажи домов. Непокорная челка все время прикрывает зеленый, кошачий глаз. Поет Марлен Дитрих. Поет совсем о другой девушке, сентиментальной и нежной, не похожей на ту, что сидит рядом. Теперь всегда сидит рядом. Хрипловатый голос певицы пронизывает мозг. Федор плачет и шепчет в такт музыке слово в слово: «It's you, Lili Marlene». – «Это ты, Лили Марлен».

Ведь, кроме этой музыки, он ничего больше не слышит и, кроме этих слов, ничего не помнит.

Хромой сторож бурно реагирует на происходящее, но подняться не смеет – дьявол накажет! Даже человеческие вопли он может только созерцать. Но вопли его не интересуют. Он видит то, что другим не дано увидеть. Он видит, как из монастыря выходят монахи в белых капюшонах, и шагают прямиком в небо, и беспечно разгуливают там!

Когда дым рассеялся. Поликарп достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. На бывшей детской площадке перед резиденцией Пита работал бульдозер. Он сровнял с землей и ракету, и ржавую горку, не пощадил и фонтана.

Клубы пыли, похожие на дым от пожара, застилали все вокруг, мешали дышать.

– Сразу чувствуется хозяйская рука! – подмигнул он своим квадратноскулым телохранителям, что высыпали из черных «шевроле».

Те, как всегда, промолчали, только выдвинули вперед челюсти и неохотно растянули губы. Это означало, что они умеют улыбаться.

– Детям надо вернуть детство, – заметил добрый дядя Анастас Гавриилович и уже на крыльце дома с колоннами сообщил своим двухметровым молчунам, будто перед ним были репортеры ведущих газет:

– Об этом я намерен говорить с новым боссом.

Не об этом он собирался говорить, его волновали совсем другие вопросы накануне предвыборной кампании. И он, Анастас Карпиди, великий интриган и блефарит, не знал, как подступиться к новому боссу. Все он перевидал на этом веку, но чтобы девять мужиков, из которых треть боевиков, сделали на кругу такой выбор?..

Светлану Васильевну избрали боссом без единого голоса против. Даже тот боевик, некогда пристыженный Питом, воздавал ей на совещании почести. После страшного, коварного убийства Криворотого никто не захотел идти с Поликарпом на мировую. Путь войны тоже на этот раз не нашел сторонников.

– Если в дело пошли гранаты, нас надолго не хватит! – высказался один из боевиков.

Все взоры устремились к Мишкольцу и Шалуну. Светлана передала им слово в слово разговор, состоявшийся на квартире у Мишкольца.

– Шалун не пойдет на сговор с людьми, участвовавшими в войне девяносто второго года, – твердо заявила она.