Холодное солнце - Крестовский Евгений - Страница 114

Донской искал Веронику. Хотелось верить, что она не погибла в огне. Томилин был рядом с братом. Попадавшиеся им навстречу люди с интересом смотрели на них и даже спрашивали, кого они ищут.

– Вкатала себе пару кубов и отправилась в соседнюю галактику! – весело скалясь, сказал им один парень, повстречавшийся им у Жемчужины. – Зря, ребята, ищете! Сгорела Пантера! Как пить дать превратилась в головешку! А туда не ходите, там паленым мясом пахнет и живых никого уже нет…

Донской угрюмо смотрел на развалины Жемчужины, на огромный провал, из которого вырывалось пламя и валил едкий дым.

– Кажется, лаборатория Аптекаря горит! – сказал, усмехнувшись, Томилин. – Я после его укола месяц отходил. Блюм спас: я наплел ему, что нашел еще одно рудное тело…

По улице Буферной зоны женщина вела за руку мужчину. Мужчина озирался по сторонам, смешно поворачиваясь всем корпусом, и шагал, неуверенно выбрасывая впереди себя длинные худые ноги. Попадавшиеся навстречу им люди сторонились и потом долго смотрели вслед. У женщины было болезненно серое лицо, она разговаривала сама с собой, иногда с вымученной улыбкой поглядывая на спутника.

Мужчине явно не хотелось идти дальше, но женщина тянула его за собой и говорила что-то ободряющее.

Наконец они вышли на площадь. И тут их увидели столпившиеся здесь люди. Увидели и замерли. Женщина растерянно смотрела на обывателей, а ее спутник ссутулился и спрятался ей за спину.

По-бабьи резкий крик всколыхнул толпу. Андрей Андреевич, одетый как полярник, в десяти шагах от себя увидел упыря! Того самого людоеда, который собирался перерезать ему глотку.

– Это он! Убийца! – пронзительно вопил Андрей Андреевич.

Немой стремительно пошел прочь. Он сделал свое дело: привел эту женщину к людям. Теперь он спешил к себе под землю.

Андрей Андреевич с вытаращенными глазами метался по площади. Хватая людей за грудки, он молил их догнать циклопа и разорвать его на части. Да-да, непременно разорвать на части, пока он… не разорвал их всех! Андрея Андреевича убеждали, что Немой больше не опасен…

По-детски доверчиво улыбаясь, Вероника робко шла вперед. Погорельцы расступались перед ней. Неподалеку стоял студент Глеб Донской и удивленно смотрел на нее.

Вероника не знала, что ей сейчас надо говорить. У нее было лишь одно желание, чтобы Донской взял ее с собой.

– Я больше не раковина, – начала она, остановившись в шаге от Глеба, держась пальцами за виски. – Отец достал меня со дна моря и… Возьмите меня с собой! – Вероника с мольбой посмотрела на Глеба. – Я могу опять стать раковиной, только потом не забудьте меня достать…

Глеб смотрел в лицо Вероники. Взгляд ее рассеянно скользил, словно искал что-то, и вдруг устремлялся в небо. Тогда в ее глазах отражалось бледно-голубое небо… Тот последний укол превратил ее в маленькую девочку.

Донской схватил Веронику за плечи и, прижав к себе, зажмурился. Томилин положил свою тяжелую ладонь на вздрагивающее плечо брата.

Бармин и Эдик семенили по пустырю Промзоны, сгибаясь под тяжестью поклажи. Оба были навьючены мешками с консервными банками, как мулы. Артист радовался богатой добыче, лишь иногда позволяя себе поворчать.

– Хорошо хоть под землю лезть не придется! – воскликнул Артист. – А помнишь, как нас тут Немой сцапал?

– Да, он хотел тебе причинное место отстегнуть! И верно, зачем оно тебе?! – усмехнулся Бармин.

– А тебе, беззубый, он ногу чуть не отстрелил! – огрызнулся Эдик. – И правильно бы сделал. Я иногда так тебя ненавижу, так ненавижу! Вот честно, заехал бы тебе в морду, да воспитание не позволяет! Слишком я человечный!

– Успокойся, чревовещатель. Побереги силы. Нам еще знаешь сколько топать?!

– Да уж получше тебя знаю! Сказал бы спасибо, что беру тебя на постой. Делюсь душевным теплом! Экая ты все же скотина! Заставлял меня по норам ползать! Артиста в трубу загнал, как крысу!

– Да заткнись ты, артист погорелого театра. Лучше туда посмотри! – Бармин указал Эдику на дощатый домик, скрывавший спуск под землю.

– О, собачка! Милый Борман! – возопил Эдик, осклабившись. – Ты, конечно, думал, что она бросила меня? Нет, беззубый, таких, как я, не бросают! Смотри, водила, собака пришла к своему хозяину. И знаешь почему? Она боится оставлять меня в твоем обществе… Песик, родной, я здесь! – закричал он, сбрасывая с плеч мешок с консервами. – Я тебя прощаю, можешь вернуться! Я все забыл. Скорей ко мне!

Артист присел, ожидая, что собака сейчас же кинется к нему. Но пес не сдвинулся с места. Он сидел у входа в сарай и смотрел мимо.

– Ну хорошо! – крикнул Эдик. – Тогда я щас сам к тебе приду. Я не гордый…

Артист вприпрыжку побежал к собаке. Бармин наблюдал за ним. Метрах в пяти от пса Эдик остановился как вкопанный. Борман повернул голову… и угрожающе зарычал. Эдик опрометью бросился назад.

– Ну что, человечный человек, наложил в штаны? – спросил Бармин.

– Там этот, – начал Эдик шепотом, – с одним глазом лежит.

– Кто?!

– Дружок наш. Немой. Собачка его, – Эдик провел большим пальцем себе по горлу, – кажись, загрызла. Насмерть. Лежит в луже крови…

– Она к тебе не вернется, – сказал Бармин, глядя себе под ноги.

– Почему? – обиделся Артист. – Разве я ее не кормил? Неблагодарная тварь!

– Нет, Эдик. Собачка себе на уме. Еще не известно, кто кому в этой истории был нужен: нам собака или мы ей! Получается, что она решала здесь свои дела, и мы для нее были кем-то вроде союзников. Теперь война окончена, и союзники больше не нужны. Мы идем к себе, она – к себе. Не набивайся к ней в друзья! Как бы она… тебя не загрызла! Уж очень ты противный!

– Вот какой ты гад! – взвился Эдик, г– Вот какой негодяй! И правильно, что тебе выбили зубы! По заслугам! Уж я посмеюсь, когда мы дойдем до зимовья и я приготовлю отбивные из оленьей ноги. Очень хочется посмотреть, как ты будешь их жевать!

Ледокол плыл по открытой воде. Шестибалльный шторм валял его с боку на бок. Капитан и вахтенный штурман были спокойны: через несколько часов они должны были достичь ледяной кромки; там океан, скованный ледовым панцирем, уже не мог катать многометровые волны.

Вертолет был надежно закреплен на вертолетной площадке.

Свободный от вахты народ предавался зеленому змию в своих каютах.

С прибытием на судно Блюма члены экипажа вздохнули с облегчением. Впереди был порт, город, твердая земля, ресторан, женщины… Многодневная болтанка на рейде вымотала всех.

– Надо бы приглядывать за Ильей, – сказал вполголоса Кротов Борису Алексеевичу, когда Илья Борисович в кальсонах и тельнике выскочил в коридор. – Этот жук может и улететь. Ведь ящики-то в вертаке остались!

– Не улетит. Отсюда до людей не долететь. Горючки не хватит. Да и погода – сам видишь!

– Да нет, здесь вдоль побережья всяких военных объектов понатыкано. У них там и горючка, и жратва имеется. Я был на мостике, смотрел: если улетать, то сейчас самое время. Может, сорвемся, пока Блюм разглагольствует? Ведь вы – военный! Вас там примут, и горючки дадут. А оттуда можно и за кордон перекинуться! – Кротов смотрел на Бориса Алексеевича с лукавой усмешкой.

– У вас, Кротов, размах резидента вражеской разведки. С чего вы взяли, что я рвану с земли обетованной в волчий мир капитала? – пряча улыбку, спросил подполковник.

– А разве наш не волчий?

– Отставить. С Блюма глаз не спускать. Кстати, где он?

– Пописать вышел!

– Ладно, я схожу к вертолетчикам. Час назад эти ребята спали без задних ног. А ты проверь туалеты. Не мог же он в одних кальсонах драпануть!

Борис Алексеевич подошел к каюте, где спали летчики. Оттуда доносился богатырский храп. Подполковник усмехнулся и пошел было назад, но решил вернуться. Храп храпом, но хорошо бы и…

Подполковник постучал в дверь каюты. Храп не прекратился. Тогда он повернул дверную ручку. С нижней койки из-за шторки высовывалась рука храпуна. На верхней койке было тихо. Подполковник отодвинул край шторки и увидел спящего: завернувшись в два одеяла, он лежал в спортивной шапке. Лица спящего не было видно.