Дневник наркомана - Кроули Алистер - Страница 51

51

— Хвала Всевышнему, — воскликнул он, — довольно горько на вкус. Должно быть в платье еще много.

Я дрожала и чувствовала слабость. Я подняла другой пакетик и положила его себе в рот. Питер обезумел и вцепился мне в волосы, и заставил меня разжать зубы с помощью указательного и большого пальцев. Я сопротивлялась, била его и кусалась; но он был слишком силен. Он вытащил пакетик и положил к себе в рот. Как только я села, он ударил меня по лицу.

Я чувствовала себя совершенно разбитой и вялой, и начала выть. Он поднял платье и пакетики и направился к выходу. В отчаянии я вцепилась в его лодыжки; но он одним ударом вырвался, и вышел из комнаты с одеждой.

Я была чересчур слабой, чтобы идти за ним, мне было больно, и мой нос кровоточил.

Но я все-таки достала немного Г., и помнила, кто я была. Это часть испытания. В любой момент я могла продемонстрировать свое великолепие, и он падет ниц к моим ногам и начнет боготворить меня. Помимо прочего, у него у самого превосходная судьба; как у Святого Иосифа — или еще с большей вероятностью он может оказаться Драконом, который попытается уничтожить меня и Мессию.

В моем положении настоящий Г. на самом деле не так уж необходим, как и пища. Достаточно духовной идеи. Это, полагаю, урок, который я должна выучить. Я полагалась на порошок как таковой. Сказано в Библии: "Ангелы пришли и ухаживали за ним". Мои ангелы принесут мне манну, которая кометой падет с небес.

Я в превосходном настроении. Как это возвышенно не зависеть больше от земных вещей! Появилась Келетиел и сказала мне пойти и пророчить Питеру, так что мне придется спрятать подальше свой дневник. Я должна все время думать о новом месте, иначе Питер найдет, где я его храню, или дед, рыскающий вокруг в своем астральном теле, заберет его прочь. Я была очень осторожна, когда писала; но он мог обнаружить какие-нибудь тайны и разрушить все.

Есть еще одна неприятность. Я могу ясно помнить только о духовных вещах. Материальный мир угасает. Будет настоящим бедствием, если я забуду, где его прячу.

Бэзил никогда не простит меня.

Я спрячу его в дымовую трубу, и тогда всегда смогу посмотреть, куда его положила…

Что самое ужасное, так это как медленно тянется время! С Г. или К., с ними обоими никогда не бывает ни одного скучного момента; без них часы, даже минуты — тяжкая обуза. Трудно читать или писать. Мои глаза не могут четко сфокусироваться. Они открыты для спиритуального мира, и не могут видеть что-то вне его. И еще тяжело контролировать руки. Я не могу четко выписывать буквы.

Ожидание несносно. Ждать, когда что-нибудь произойдет! Я не могу думать ни о чем, кроме Г. Все в моем теле неправильно. Болит нестерпимо. Даже одна единственная доза может все поправить.

Это заставляет меня забыть, кем я являюсь, и ту прекрасную работу, которая должна быть сделана. Я стала довольно слепа к спиритуальному миру. Келетиел так никогда больше и не появлялась. Я должна ждать, ждать, ждать Святого Духа; но это такое далекое, далекое воспоминание.

Были времена, когда я почти сомневалась в этом, и по-прежнему моя вера — то единственное, что мешает мне сойти с ума. Я не могу выдержать без Г.

Одинаковость страданий сблизила нас с Питером. Мы лежали рядом и смотрели друг на друга; но мы не могли касаться друг друга — кожа слишком болезненна. Мы оба нетерпеливы, настолько, что невозможно даже описать. Нас раздражает вид друг друга в таком состоянии, но мы не можем ничего сделать; постоянно поднимаемся с намерением сделать что-нибудь, но снова тут же садимся. Потом мы уже не можем сидеть, и нам приходится лечь. Но и лежа мы не отдыхаем; лежание раздражает нас еще больше, так что мы снова поднимаемся, и так далее, до бесконечности. Невозможно курить сигарету; через две или три затяжки она выпадет из пальцев. Единственная отдушина, которая у меня есть — это дневник. Он помогает мне писать о своих страданиях, и, кроме того, это важно для спиритуальной жизни. Бэзил должен получить эти записи и прочитать.

Впрочем, я не могу припомнить дат. Я даже не знаю, какой сейчас год. Листья в парке говорят мне, что сейчас осень, и ночи становятся длиннее. Ночь лучше, чем день; меньше раздражает. Мы не спали, конечно, мы впали в апатию и безразличие. Бэзил говорил мне однажды об этом. Он называл такое состояние темной ночью души. Человек должен пройти сквозь нее на пути к Великому Свету.

Дневной свет — пытка. Любое ощущение — орудие самой дьявольской боли. Нет плоти на наших костях.

О, это вечное алкание Г.! Наши умы полностью пусты для всего остального. Ворвавшись в пустоту, пришли, кувыркаясь, слова этой мерзкой поэмы:

Истерзанный и горящий змейСтреляет в нее отравой,Как будто это может утолитьБоль на десятую долю минуты.

Это как купорос, который выливают на лицо человеку. У нас не было своих собственных мыслей. Мы не могли думать. Потребность заполняется этими словами…

Воздействие света само по себе телесная боль.

Когда солнце — живой дьяволИзрыгающий блевотину зла,А ночь и луна лишь потешаютсяНад несчастным на голой скале,И высоко изогнутый купол небесКак его небо, пересох и безводен,И пещеры его высохшего сердцаЗабиты песком солончаков!

Мы живем водой. На мгновение она, казалось, утоляла жажду, по крайней мере частично. Нервозное состояние Питера очень тревожное. Я уверена, что у него галлюцинации.

Он поднялся и, шатаясь, добрел до каминной доски, и облокотился на нее вытянутыми руками. Он кричал хриплым, осипшим голосом:

Жажда!Не та, что в глоткеПусть свирепей и злейСредь физических мук —Только она пробила сердцеХристаИсторгнув единственный дикий крик"Пить!" за всю Его агонию,Пока солдаты играли в кости и пьянствовали.

Питер считал себя Иисусом, распятым на Кресте, вместо Дракона, которым он являлся в действительности. Из-за него я сильно нервничала.

Когда он закончил декламировать, силы неожиданно покинули его, и он потерял сознание. Грохот каминного прибора был самым ужасным шумом, который я когда-либо слышала…

Когда я смогу собраться с силами, чтобы вести записи в своем дневнике, боль оставит меня. Я понимаю, что здесь находятся двое людей. Я сама, Женщина, Освещенная Солнцем, пишущая о моих переживаниях. Другая — Лу Пендрагон, животное, умирающее в агонии от жажды.

Я произнесла последнее слово громко, и Питер уловил его. Он пополз ко мне от каминной решетки, хрипя:

И не та мягкая жаждаЧто зовет рабочего к вину;Не телесная жажда(Будь неладно ее неистовство)Когда рот полон песка,А глаза слиплись, и ушиМорочат душу, пока ейНе послышится,Вода, вода рядом,Когда человек ногти вонзаетСебе в грудь, и пьет свою кровьКоторая уже сгустиласьи свернулась.

Он впал в детство. Он думал, что я была его матерью, и подполз ко мне, чтобы его понянчили.

Но когда Питер приблизился ко мне вплотную, он узнал меня, и снова пополз обратно в страшной спешке, как раненое животное, пытающееся убежать от охотника.