Дневник наркомана - Кроули Алистер - Страница 52

52

Большую часть времени, когда у нас была энергия вообще о чем-то говорить, мы обсуждали как достать еще К. и Г. К. закончился давным-давно. Без Г. вообще нет ничего хорошего. Мы могли отправиться в Германию и достать его; или даже в Лондон, но что-то удерживало нас от поездки.

Я, конечно, знаю в чем тут дело. Для меня необходимо подвергнуться этим мучениям, чтобы я смогла полностью очиститься от плоти.

Однако Питер вообще ничего не понимал. Он с горечью обвинял меня. Мы проходили всю ситуацию заново, снова и снова. Каждый инцидент, с тех пор как мы встретились, рассматривался по очереди как причина нашего несчастья.

Иногда брутальная похоть оживала в его сознании. Он думал, что я — вампир, посланный из Ада, чтобы уничтожить его, и злорадствовал по поводу этой идеи. Я не могла дать ему понять, что я — женщина, освещенная солнцем. Когда ему приходили на ум эти идеи, они пробуждали сходные мысли во мне. Но они оставались только мыслями.

Я боюсь его. Он может застрелить меня в припадке безумия. Он достал пистолет для стрельбы по мишеням, очень старый, с длинными тонкими пулями, и таскает его все время с собой. Сейчас он уже не упоминает больше о немцах. Он болтает о банде гипнотизеров, овладевших им, и внушивших злые мысли его сознанию. Он сказал, что если сможет застрелить одного из них, то разрушит проклятие. Он приказал мне не смотреть на него, как раньше; но я должна быть настороже, чтобы он не напал на меня.

Затем он смешал мой гипнотический взгляд с идеями страсти. Он продолжал повторять:

Взирает пристально и прямо,Нет нужды ласкать и манитьЕе раба страхом поцелуя,Ее ужас переходит в негоЗная, что чрево — гадючья матка,В крапинках и черную полоскуПо ржаво янтарным чешуям,Там его могила —Вытягивающая жилы скрипучая дыбаНа которой он орет — как он орет!

Он испытывал острый восторг от интенсивности своего страдания. Он был дико горд тем, что по его мнению был избран, чтобы подвергнуться более зверским мучениям, нежели те, которые когда-либо можно было представить себе прежде.

Он рассматривал меня как важнейшее орудие этой пытки, и любил меня по этой причине с извращенным дьявольским вожделением. Вся эта ситуация была заблуждением с его стороны, или же это необходимое последствие его превращения в Дракона.

Вполне естественно, что в такого рода деле всегда будут происходить странные инциденты, коих никогда не случалось раньше. Изумительно и ужасно быть уникальным. Но, конечно, он на самом деле не столь уникален, как я…

Мы развели большой костер в бильярдной комнате. С тех пор спали там, если и спали вообще. Мы вызвали официанта из гостиницы, чтобы он снес вниз стеганые одеяла и подушки из спальни, и попросили его оставлять еду на столе.

Но от огня толку мало. Холод пришел изнутри нас. Мы сидели напротив пламени, грея наши руки и лица; безрезультатно. Мы дрожали.

Мы пытались петь как солдаты вокруг лагерного костра, но единственные вырывавшиеся слова были соответствующими. Эта поэма овладела нами. Она заполнила наши души не оставив места ничему, кроме жажды.

Каждая кость в отдельностиХолодна, воплощение стона,Что разлит из ледяного семениНеумолимого червя Геенны.

Мы повторяли эти слова снова и снова…

Я не знаю, как одна вещь когда-либо обращается в другую. Мы живем в вечности проклятия. Загадка, как нам вообще удавалось оторваться от огня и подойти к столу или закурить два больших «Честерфильда». Каждое действие — отдельно взятая агония, воздымающаяся до климакса, который так никогда и не наступает. И нет возможности логического завершения или обретения покоя.

Каждый нерв в отдельностиНе спит, и бдит на кривойАсимптота которой "никогда!"В гиперболическом "навсегда!"

Я не понимаю, что означают некоторые слова. Но в них есть какое-то очарование. Они дают представление о чем-то безграничном. Смерть стала невозможной, потому что она определенна. Ничто в действительности не может произойти. Я нахожусь в вечном состоянии боли. И все в равной степени — мука. Я предполагаю, что одно состояние перерастает в другое, дабы помешать страданию дойти до крайности. Будет невероятным блаженством, если я смогу испытать нечто новое, хоть и отвратительное. Автор этой поэмы не оставил камня на камне. Все, что приходит мне на ум, не более чем эхо его стонов.

Плоть и дух заодноПредатели, обернулись черной душойИщут место ударитьПо жертве, уже настроеннойПо одной безмерной тональности раны

Ритм этой поэмы, если оставить в стороне слова, предполагает эту moto perpetuo [23] вибрацию. И по-прежнему остается нервная раздражительность, словно меня намереваются изнурить таким образом. Это просто невыносимо; и единственным избавлением, похоже, будет трансформировать ее в действие. Отрава просачивается сквозь тело в кровь. Меня подмывает сделать что-нибудь действительно ужасающее и безумное.

Каждая капля рекиКрови дрожит и пылаетОтравой тайной и горькой —Подобно последнему содроганиюВо плоти щербатых кинжалов.

Когда Питер шел через комнату, я увидела его.

С глазами, налитыми кровью и тупо-остекленелымиВопящий Малаец бредет, спотыкаясь,Через свой пораженный ужасом поселок.

Естественно и неизбежно, что он должен убить меня. Я желаю, чтобы ему хватило сил. Покончить со всем разом.

В медицинских книгах сказано, что если человек не умирает тотчас от воздержания, страстное желание медленно выветривается. Я думаю, что Питер уже намного сильнее. Но я так молода, чтобы умирать! Он постоянно жалуется на паразитов у него под кожей. Он утверждает, что может вынести и это; но мысль о том, что тебя довели до безумия гипнотизеры — это больше, нежели любой человек способен вынести…

Я чувствую, что завизжу, если продержусь так еще на мгновение; под этим воплем я не подразумеваю обычный вопль… Я имею в виду, что должна вопить, вопить и вопить и никогда не останавливаться.

Так воет ветер. Лето умерло внезапно — без предупреждения, и мир вопит в агонии. Это лишь эхо стенаний по моей одинокой потерянной душе. Сейчас ангелы никогда уже ко мне не придут. Лишилась ли я своего положения? Я ни на что не обращаю внимания, кроме этой раздирающей на части, колющей, грызущей боли, этого беспокойного, неестественного дрожания тела, и этого злобного копания безумного хирурга в открытой ране моей души.

Мне так нестерпимо, нестерпимо холодно. И еще я не могу вынести вида этой комнаты. Питер лежит беспомощно на диване. Он неотступно следит за мной. Словно боится, что его могут застигнуть врасплох. Это похоже на те времена, когда у нас был порошок. Хотя мы знали, что принимаем его, и предлагали его друг другу открыто, всегда когда мы принимали его в одиночку, мы боялись, чтобы другой не узнал.

Я думаю, у него есть что-то, и он хочет спрятать это подальше, и пытается выпроводить меня из комнаты, так чтобы я не узнала, куда он это положит.

вернуться

23

вечную — лат.