Мистер Ми - Круми Эндрю - Страница 36

Эксперимент был поставлен 31 марта 1759 года в доме моего помощника Луи Тиссо. Кольцо, принадлежавшее его жене, спрятали под одной из трех чашек — так, чтобы я не знал, под которой. Затем я положил руку на одну из чашек, Тиссо поднял вторую, под которой не было кольца, и предложил мне, если я того хочу, изменить свой первоначальный выбор. Мы повторили эксперимент более ста раз, и я скоро обнаружил, что наиболее успешный результат получается, если я изменяю свой первоначальный выбор. Это меня очень порадовало, и мы,наверное, продолжали бы экспериментировать, если бы мадам Тиссо не потребовала кольцо назад.

На следующий день, вдохновленный своим замечательным открытием, я опять пришел в дом Тиссо и предложил провести новый эксперимент. В маленькую бархатную сумочку мадам Тиссо мы положили одинаковое количество черных и белых бусинок. Мадам Тиссо держала сумочку открытой, а мы с Тиссо с завязанными глазами вытаскивали по одной бусинке. Мадам Тиссо объявляла: «по крайней мере одна бусинка черная» или «по крайней мере одна бусинка белая». Все еще с завязанными глазами мы с Тиссо расходились по разным концам комнаты. И я начинал обдумывать возможность того, что в руке Тиссо — черная бусинка.

Вопреки своим ожиданиям мы получили столь противоречивые результаты, что Тиссо даже усомнился, правильно ли объявляла наш выбор его жена. Между супругами возникла перебранка; начав с бусинок, они потом стали препираться по поводу матери мадам Тиссо, затем вспомнили какие-то подгоревшие пирожки и прочие домашние свары. Все это мне было очень не по душе. Передохнув, мы возобновили эксперименты. На этот раз я предложил, чтобы каждый из нас, взяв в руку бусинку, снимал повязку с глаз и шел в свой угол, где мы посмотрим, какого цвета бусинка у нас в руках и запишем это на бумажке — чтобы записи мадам Тиссо имели независимое подтверждения. Мадам Тиссо была не в восторге, но ее муж сказал, что это весьма здравая мысль, поскольку ему трудно идти в угол с завязанными глазами и он опасается, что опять повредит лодыжку, которую подвернул два месяца назад на ступеньке лестницы, перевозя гардероб своей тещи. Мадам Тиссо сказала, что ее мать тут ни при чем, а я, видя, что они вот-вот снова начнут ссориться, предложил заняться экспериментом. Мы множество раз повторили эксперимент по-новому и убедились, что записи мадам Тиссо были безукоризненно точны.

— А я что говорила! — воскликнула она. Тиссо опять завел разговор о подгоревших пирожках, а я сел в стороне и стал внимательно изучать результаты экспериментов. Каждый раз, когда мадам Тиссо, например, объявляла, что по крайней мере одна из бусинок черная, вероятность того, что у одного из нас в руке была бусинка черного цвета, странным, но неопровержимым образом равнялась не одной второй, а двум третям. Но если я затем смотрел на свою собственную бусинку и обнаруживал, что она черная, вероятность, что такая же будет у Тиссо, вдруг уменьшалась до одной второй.

— Эврика! — воскликнул я.

В моем голосе не отразилось ни радости, ни страха, охвативших меня. Подняв глаза, я увидел, что супруги Тиссо уже почти дошли до рукопашной.

— Стойте! — крикнул я и объявил о начале нового эксперимента. Поскольку репутация мадам Тиссо оказалась незапятнанной, я сказал, что мы опять завяжем глаза. Мадам Тиссо с торжеством сложила руки на груди, ее муж воспротивился:

— Что, если я споткнусь и у меня снова заболит лодыжка?

— Ходи осторожнее, — спокойно посоветовал ему я. — Не забывай, что ты ходишь во имя Науки.

Тиссо продолжал протестовать:

— Зачем мне завязывать глаза, если я все равно посмотрю на свою бусинку, как только дойду до своего угла комнаты?

— Ничего подобного, — ответил я. — Ты вообще не будешь смотреть на свою бусинку.

Я считал, что эксперимент продемонстрировал следующее: как только я смотрю на свою бусинку, волна чистой вероятности немедленно прокатывается из одного угла комнаты в другой. Это объясняет внезапное изменение вероятности с двух третей до одной второй в тот момент, когда определенная частица вероятности (равняющаяся одной шестой) чудесным образом проскакивает между бусинками, запущенная актом моего ознакомления.

Ни Тиссо, ни его жена не понимали, о чем я говорю, но им не оставалось ничего, кроме как выполнить мой приказ. С какой-то одержимостью я требовал повторять эксперимент снова и снова: за тот весенний день, которому было суждено сыграть такую важную роль, мы повторили его по крайней мере пятьсот — семьсот раз. Мои коллеги изнемогли и к концу потеряли внимательность, Тиссо таки споткнулся и завопил о гардеробе своей тещи и о подгоревших пирожках, а его жена, разозлившись, взяла сумочку с бусами, которые, как она заявила, должны лежать в ее ларчике для рукоделия, и вышла из комнаты. Все еще сомневаясь в ее аккуратности, Тиссо позднее предложил повторить эксперимент, но чтобы объявления о цвете бусинок делал священник, а не мадам Тиссо, которая не то не могла, не то не хотела тщательно выполнять свои обязанности. Его сомнения основывались на невероятном результате наших экспериментов; но я уже знал, как его объяснить.

Теория Вселенной, которую я пытался построить, вдохновленный нашим экспериментом и другими наблюдениями, полностью основана на информации и ее передаче; действительность состоит из того, что подвластно измерению. «Все находится в состоянии непрерывного изменения, — сказал я Тиссо несколько дней спустя. Мир — это бесконечное море, чьи колебания вызваны вероятностью и необходимостью, которые руководят жизнью всех нас». Тиссо, который к тому времени ушел из дома, чтобы полностью посвятить себя обязанностям моего помощника (а также чтобы никогда не встречаться с тещей), внимательно слушал мое объяснение феномена, названного мной «проблемой измерения».

Когда человек берет в руки линейку, объяснял я, он может достичь только той степени точности, какую позволяют деления на инструменте. Если он нанесет более мелкие деления, он получит более точный, но все же не совсем точный результат. А что, если он продолжит наносить все более мелкие деления, каждый раз увеличивая шкалу измерений вдвое, — получит ли он когда-нибудь точный и окончательный результат? Я считаю, что нет; и поскольку окончательную длину можно определить лишь путем бесконечного процесса, у нее нет физического смысла. Длина любой линии не существует иначе как в каком-нибудь определенном измерении и в рамках определенных границ точности. Это и есть «принцип неопределенности», названный по имени его первооткрывателя Розье, то есть меня.

Я считаю, что существует только возможность того, что у линии есть определенная длина. Из тысячи измерений получаешь распределение значений, сконцентрированных вокруг некоего среднего числа; когда из них строишь график, как делал Тиссо, непрерывно жалуясь на свою жену и тещу, получаешь распределение данных по линии, имеющей форму колокола, которую я называю «волна вероятности»; и при каждом новом измерении эта волна «обваливается» до полученной нами новой величины. Эксперимент с бусинками показал, что подобные волны могут распространяться с бесконечной скоростью; их обвал вызывается вмешательством человеческого сознания. Отсюда следует неизбежный вывод: до того, как я взглянул на бусинку в своей руке, она не была ни черной, ни белой. Это открытие подсказало мне удивительную гипотезу.

— Представь себе, — сказал я Тиссо, — человека, приговоренного к смерти и находящегося в камере без окон. Он должен выбрать одну из двух чаш; в первой находится безвредная жидкость — и, выбрав ее, он будет выпущен на свободу, — а во второй находится смертельный яд.

— Это имеет какое-нибудь отношение к истории о чашах? — спросил Тиссо, который, очевидно, не очень внимательно слушал мое объяснение.

— Тот случай можно охарактеризовать не более как «воздействие», — сказал я. — Так вот, заключенный заперт и ничего не видит, когда делает свой выбор. Согласно моей теории, пока дверь камеры не откроют, мы не можем сказать, жив он или умер; он находится в состоянии совмещения этих понятий, в некоей полужизни, которая не принадлежит ни этому миру, ни потустороннему.