Мистер Ми - Круми Эндрю - Страница 37

Дни шли, и Тиссо все больше поглощали его семейные проблемы. Я оттачивал философию, согласно которой чистая информация является основным ингредиентом всего сущего. «Как быстрее всего передать информацию?» — спросил я Тиссо, но он писал письмо и ничего мне не ответил. Я решил, что быстрее всего распространить весть на большие расстояния можно при помощи лошадей; мрачный вид моего молчаливого помощника навел меня на мысль, что для двух людей, которые общаются только при помощи писем, время, по-видимому, может идти с разной скоростью. К этому времени Тиссо и его жена обменивались злыми записками по нескольку раз за утро; я вспомнил историю человека, которого выслали из страны за соблазнение принцессы и который каждый день писал ей нежные письма, но они приходили все позже по мере того, как он уезжал все дальше. В конце концов, с точки зрения принцессы, которой приходилось все дольше и дольше ждать следующего письма, получалось, что дни для него становились все длиннее. Его жизнь замедлялась под тяжестью мучительной ссылки, и его последнее письмо обещало, что скоро последует следующее, но этого не произошло. Ход времени для него, с точки зрения его возлюбленной, остановился, когда он добрался до дальней северной границы их королевства, откуда письма шли невероятно долго. Я попытался объяснить Тиссо свою теорию, что совпадение во времени и само время надо рассматривать как относительные понятия, определяемые скоростью бега лошадей. Тут нас прервал стук в дверь — мальчик-посыльный принес еще одну тираду мадам Тиссо, написанную буквально за несколько минут до этого. В ней она выражала готовность забыть их распри, если Тиссо порвет со мной и перестанет нести чушь о больной лодыжке и придираться к еде, приготовленной ее матерью. Я очень доволен, что Тиссо решил остаться еще на некоторое время под моей крышей; но меня огорчает, что это принесло ему так мало пользы.

Его непонимание моей теории обнаружилось через несколько дней, когда перед родами сестры он заплатил за то, чтобы к ней в комнату привели девочку, считая, что это удвоит вероятность рождения у сестры мальчика. Однако у моего помощника появилась племянница. Мне ничего не стоило объяснить, в чем заключалась ошибочность его рассуждений. Тиссо просто неправильно понял моЯ замечательный «парадокс близнецов», который утверждает, что если мальчик говорит, что он один из двойни, то вероятность того, что у него не брат, а сестра, равна не одной второй, а двум третям. Я окончательно убедился, что Тиссо не понимает сути моего учения, когда, раздраженный его постоянной мрачностью и тем, что он почти все время сидел за моим письменным столом, сказал ему:

— На следующей неделе я приведу сюда твою жену, чтобы вы поговорили лицом к лицу и разобрались в своих разногласиях. Я знаю, что ты не хочешь ее видеть, поэтому я не скажу тебе, когда именно она появится, но можешь быть уверен, что это произойдет в течение ближайшей недели.

Тиссо понимал, что я не приведу его жену в пятницу, потому что в этом случае он к вечеру четверга будет знать о ее предстоящем визите и сможет уйти из дома. Но точно так же я не смогу привести ее и в четверг, поскольку он к вечеру среды сообразит, что она явится завтра. Подобным же образом Тиссо исключил все остальные дни недели и решил, что его жена не придет никогда; но когда в четверг он пошел открывать дверь на стук, он увидел на пороге не только ее, но и ее мать; женщины надавали ему пощечин, а я скрылся в другой комнате, считая, что человек, так мало понимающий в логике, заслуживает трепки.

Я продолжал свои исследования безо всякой помощи со стороны Тиссо, который теперь расположился за моим письменным столом, сочиняя жалобы на свою тещу в суд. К этому времени я уже был полностью убежден, что моя новая теория вызовет такой же фурор в научных кругах, какой вызвала теория Коперника. Я решил сообщить о ней господину Д'Аламберу, считая, что он сможет оценить ее по достоинству; но я не собираюсь здесь описывать отповедь, которую от него получил, а только замечу, что именно она заставила меня искать поддержку среди многочисленных авторов, включенных в эту «Энциклопедию».

Что касается Тиссо, то он в конце концов от меня ушел. Хотя меня огорчила потеря помощника, я был рад, что он не обратился в суд. Он помирился с женой. И когда он собирал вещи, чтобы вернуться к ней, я сказал ему: «Надеюсь, вы вынесли из общения со мной хотя бы тот урок, что человек может разрешить любую проблему, если только понимает ее суть». Я напомнил ему историю об императоре Нероне, который приказал снести гору, мешавшую ему наблюдать закат солнца. Десять тысяч человек трудились десять лет, убирая камень за камнем, но в какой момент стало возможным считать, что убран последний камень и гора больше не существует? Фирон из Аргоса, философ-ксантик, взял на себя смелость сообщить Нерону, что, поскольку у горы не может быть последнего камня, она или беспредельна, или ее нет совсем, и его рабочие трудились все эти годы для того, чтобы снести гору, которая существовала лишь в сознании их властителя.

Ферран ничего не понял в этой статье, кроме того, что вся .эта куча бумаг каким-то образом связана с человеком по имени Розье; это он — или один из его эмиссаров — разговаривал с Ферраном в кафе «Режанс», а его документы представляют собой основы какой-то новой философии.

Минар тем временем пришел в дом Корне. Слуга привел его на задний двор, где Корне работал на токарном станке, обтесывая крутящийся брусок дерева. Корне поднял голову, увидел посетителей, остановил станок и встал, чтобы с ними поздороваться.

— Это — господин Минар, — объявил слуга.

— Ах да, — сказал Корне. — Но, как я понимаю, это — не ваше настоящее имя.

— Совершенно верно. Добрый день, — сказал Минар и кашлянул.

— Мне было очень жаль узнать о кончине вашей бабушки, — продолжал Корне с искренним сочувствием в голосе, и Минар с ужасом подумал, что у него не повернется язык сообщить этому доброму человеку о трагической смерти Жаклин.

— По-моему, у вас в Париже живет дочь, — сказал Минар, не в силах придумать более тонкий подход к предмету его визита.

Корне кивнул:

— Умница и красавица.

Затем токарь повернулся к слуге, всем своим видом показывая, что тому пора идти восвояси. Минар видел, что слуга на что-то надеется: он глядел на Минара с видом собаки, ожидающей печенья.

— Я, конечно, награжу тебя, — сказал Минар, — но позднее.

Слуга ушел с выражением негодования на лице. Корне подошел к Минару.

— С Жаклин все в порядке?

Минар попятился от дюжего мужчины.

— Да, конечно, что бы с ней могло стрястись? Да я, по правде, ничего о ней и не знаю.

Корне подозрительно нахмурился.

— Значит, вы услышали о ней в обители? — Минар не понимал, что Корне имел в виду. — Отец Бертье приложил немало усилий, чтобы устроить Жаклин на это место.

— Швеей?

Корне не сводил с Минара грозного и пристального взгляда.

— Она вовсе не швея. Откуда вы взяли? Она в услужении у очень почтенной семьи — и пишет нам почти каждый день.

— Да? — спросил Минар, стараясь скрыть свое удивление. Бедная девушка, видимо, обманывала родителей насчет своей работы. — Я рад слышать, что она нашла хорошее место.

Корне смягчился.

— За это надо благодарить отца Бертье. Он помогал ей все эти годы — и нам тоже. Я не позволю, чтобы в моем доме говорили о нем дурно.

— А с какой стати кто-нибудь станет говорить о нем дурно? — поинтересовался Минар, но Корне только пожал плечами. Минару, однако, и без того стало ясно, что произошло в действительности. Бертье соблазнил Жаклин — может быть, она даже забеременела, — и отослал ее в Париж: или для того, чтобы от нее избавиться, или для того, чтобы ему было проще с ней встречаться. Минара не интересовало, действительно ли Жаклин писала письма родным, или их сочинял какой-нибудь лакей Бертье. Зачем ему обрушивать на голову бедного токаря страшную правду? Да и допытываться о подробностях этой неблаговидной истории ему тоже ни к чему.