Гиблое место - Кунц Дин Рей - Страница 87

"Теплая компания, – подумал Бобби. – Сам – циничный выродок в белом халате и медсестру подобрал себе под стать. Им бы работать врачами в Дахау или Освенциме, вот где пришлись бы ко двору".

Джулия сжала колено Бобби, словно хотела удостовериться, что безумный врач, которого она слушает, – это не сон.

– Видели бы вы, какое дитятко сварганила эта девчонка! Как и следовало ожидать – хоть сейчас в кунсткамеру.

– Минуточку, – остановила доктора Джулия. – Вы только что сказали, что от этой связи родилась Розелль, мать Фрэнка.

– Совершенно верно, – кивнул Фогарти. – И она оказалась таким занятным монстром, что любой ярмарочный балаган отдал бы целое состояние за право ее показывать. Правда, полиция за такой показ по головке бы не погладила. – Фогарти сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием слушателей. – Розелль была гермафродитом.

Бобби не сразу сообразил, что это значит. Потом уточнил:

– Вы хотите сказать, она была двуполая?

– Вот именно. – Фогарти сорвался с места и начал расхаживать по комнате. Разговор его неожиданно раззадорил. – Гермафродитизм – крайне редкое врожденное нарушение. Не каждому акушеру выпадает такая удача – принимать роды у матери гермафродита. Бывает траверсивный гермафродитизм – это когда наружные половые органы сформированы по признаку одного пола, а половые железы – по типу другого. Есть еще латеральный гермафродитизм – ну и прочие разновидности. Но Розелль… Розелль относилась к уникальнейшему виду гермафродитов. Она обладала одновременно и мужскими, и женскими наружными органами. – Фогарти схватил с полки толстый медицинский справочник и протянул Джулии. – Посмотрите, там на странице сто сорок шесть есть фотографии. Это как раз тот случай, о котором я рассказываю.

Джулия так поспешно передала справочник мужу, будто это не книга, а змея.

Бобби отложил справочник, даже не заглянув. Обойдется без фотографий: воображением его бог не обидел.

Он чувствовал, как холодеют руки и ноги: наверно, кровь отхлынула к голове, а то она буквально идет кругом. Бобби старался отогнать все мысли, которые вызывал у него рассказ Фогарти. Какая мерзость! И хуже всего, что, судя по странной улыбке врача, это еще цветочки – ягодки будут потом.

Фогарти все так же мерил комнату шагами.

– Влагалище, – продолжал он, – располагалось там, где ему и положено, а мужской орган был несколько смещен. Мочеиспускание происходило через мужской член, благодаря же влагалищу Розелль была способна к нормальному деторождению.

– Картина уже ясна, – не выдержала Джулия. – Технические подробности можно опустить.

Фогарти подошел к супругам и оглядел их озорными сияющими глазами, точно рассказывал пикантный случай из медицинской практики, которым не год и не два развлекал собеседников на званых обедах.

– Э, нет. Вы должны до конца понять, что она собой представляла, иначе вам и дальнейшее будет непонятно.

Хотя сознание Лилли пребывало и в теле сестры, и в телах кошек, и в теле совы, притаившейся на крыше веранды дома Фогарти, Лилли не пропускала ни слова из того, что слышала сидевшая на подоконнике Ночнянка. А слышала она все: оконное стекло чуткому кошачьему уху не помеха. Рассказ Фогарти Лилли заворожил.

Несмотря на то, что незримое присутствие Розелль в старом доме ощущалось повсюду, Лилли редко вспоминала мать. Люди вообще ее не занимали. Исключение составляла она сама да ее сестра. Ну разве еще Золт и Фрэнк. А прочие – что ей за дело до прочих? Дикие животные – вот это да. В их телах и проживала она свою подлинную жизнь. Чувствуют они проще и обостреннее, чем люди, нехитрым удовольствиям могут предаваться на каждом шагу, и при этом – никаких тебе угрызений совести. Лилли толком И не знала свою мать и особой привязанности к ней не испытывала.

Даже если бы Розелль вздумала проявить благосклонность к кому-нибудь, кроме Золта, Лилли все равно дичилась бы матери.

Рассказ Фогарти захватил ее не потому, что она услышала много нового (хотя эта история действительно была ей в новинку), но потому, что эти обстоятельства, предрешившие судьбу Розелль, во многом повлияли и на ее собственную жизнь. Пусть ее сознанию подвластны тела и души несметного множества животных, пусть она воспринимает мир так, как воспринимают они, – все равно никого на свете она так не любила, как себя самое. Дни и ночи напролет она охорашивалась и холила себя, словно какой-нибудь зверек, и не считалась ни с чем, кроме собственных желаний и прихотей. Интересовало ее лишь то, что сулило ей выгоду и удовольствия или могло сказаться на ее благополучии в будущем.

Сейчас у нее промелькнула смутная мысль: неплохо бы разыскать брата и предупредить, что Фрэнк всего в двух милях от дома. Судя по звонкому переливу ветра, Золт уже вернулся.

Фогарти вновь подошел к своему креслу, но не сел, а стал прохаживаться вдоль книжных полок. Рассказывая, он постукивал пальцем по корешкам книг.

Джулия слушала, как Полларды старательно обрекали себя на вырождение, а думала о Томасе. Родители вели правильную здоровую жизнь, но сына все-таки поразила неизлечимая болезнь. Судьба одинаково жестока и к беспутным, и к благоразумным.

– Я было решил, что, когда Ярнелл увидит этот изъян, он убьет ребенка и выбросит на свалку или сдаст в приют. Куда там. Синтия ни за что не хотела расставаться с маленькой. Говорит, хоть и увечная, а все-таки родное дитя. Она назвала девочку Розелль в честь покойной бабки. Я подозреваю, что она оставила ребенка назло Ярнеллу – чтобы каждый день смотрел на этого монстра и вспоминал, как обошелся с сестрой.

– Разве нельзя устранить признаки одного пола хирургическим путем? – спросил Бобби.

– Сейчас – запросто, а в те годы – сомневаюсь. Фогарти остановился у стола и вынул из ящика бутылку виски и стакан. Налил себе немного и закрыл бутылку. Гостям не предложил. Так даже лучше, все равно ни есть, ни пить в этом доме Джулия бы не смогла: хоть кругом и отменная чистота, но ее одолела брезгливость.

Фогарти отхлебнул теплого неразбавленного виски и продолжил:

– И потом, что толку в операции? Устранишь признаки одного пола, а ребенок подрастет, и во внешности и поведении проявятся черты как раз того пола, которого его лишили. Конечно, вторичные половые признаки можно распознать и в раннем возрасте, но и тут легко ошибиться. А в сорок шестом решить эту задачу было еще труднее. Наконец, Синтия не согласилась бы на операцию. Я же говорю: она, как видно, хотела, чтобы изъян дочки стал брату вечным укором.

– Но вы-то могли вмешаться, – не отставал Бобби. – Оповестили бы органы здравоохранения, что ли.

– Вот еще! С какой стати? А, вы считаете, мне следовало позаботиться о психическом здоровье девочки? Боже, какая наивность. – Фогарти сделал еще глоток. – Мое дело маленькое: принял роды, обещал помалкивать, получил за это кругленькую сумму – чего же еще? А родители забрали Розелль домой и свалили все на приезжего.

– Этот ребенок… Розелль.., она была вполне здорова? – вмешалась Джулия.

– Вполне. Если не считать врожденного дефекта, здоровье у нее было лошадиное. И умственно и физически она развивалась нормально, не хуже любого ребенка, и очень скоро стало ясно, что внешне она будет выглядеть как женщина. Само собой, не красавица, для манекенщицы фигурой не вышла – колода колодой. И ноги чересчур крупные, но с мужчиной не спутаешь.

Взгляд Фрэнка оставался невидящим и безучастным, но левая щека пару раз судорожно дернулась.

От виски доктор несколько размяк. Он уселся за стол, навалился на него грудью и двумя руками взялся за стакан.

– В пятьдесят девятом году, когда Розелль исполнилось тринадцать лет, Синтия умерла. Вернее, покончила с собой. Застрелилась. А через семь месяцев после смерти сестры Ярнелл явился ко мне со своей дочкой. То бишь с Розелль: он по-прежнему уверял, что она ему не дочь, а племянница. Словом, девчонка была в интересном положении. И это в четырнадцать лет – столько же было и Синтии, когда она ее родила.