Лицо в зеркале - Кунц Дин Рей - Страница 119

В изумлении, еще не решившись надеяться, Данни спрашивает: «Как такое может быть?»

— Слова — это мир, Данни. Они имеют значение и благодаря этому обладают силой. Когда ты открываешь сердце жалости, когда из жалости вырастает сожаление о содеянном, когда тебя начинают мучить угрызения совести, тогда за угрызениями совести следует искреннее раскаяние, те самые два слова, которые описывают твою душевную боль. В сочетании эти два слова обладают невероятной силой, Данни. И когда они зазвучат в тебе, как бы поздно это ни случилось, какой бы вечной ни казалась окружающая тебя тьма, никакие глупые сделки не могут связывать человека, изменившегося, как ты.

Она улыбается. Улыбка у нее ослепительная.

Лицо.

Ее лицо прекрасно, но в нем он видит другое Лицо, как минутой раньше увидел скрытое лицо Тайфуна, только в этом нет ничего от кошмаров. Такое кажется невозможным, но Лицо… это Лицо в ее лице еще более прекрасно, так прекрасно, что у Данни, не будь он душой, перехватило бы дыхание.

Лицо немыслимой, невообразимой красоты, и одновременно Лицо милосердия, которого он, пусть даже и поднимаясь из бездны, еще не может полностью оценить, но за которое безмерно благодарен.

И тут Данни ждет новый сюрприз: по выражению лица Ханны он осознает, что в нем она видит тоже сияющее, вызывающее благоговейный трепет Лицо, которое он видит в ней, в ее глазах, то есть для нее он светится так же, как для него она.

— Жизнь — длинная дорога, Данни, даже если она быстро обрывается. Длинная и зачастую трудная. Но все это у тебя уже позади. — Она улыбается. — Готовься к новой и лучшей жизни. Ты ведь еще ничего не видел.

Данни слышит мелодичный сигнал. Кабина останавливается.

Глава 95

Этан и Фрик стояли бок о бок у окна в гостиной второго этажа, которую называли Зеленой комнатой по причине понятной всем, кроме дальтоников.

Мин ду Лак верил, что ни один дом таких размеров не может быть местом духовной гармонии, если в нем не будет хотя бы одной комнаты, окрашенной и отделанной исключительно в зеленых тонах. Их консультант по фэн-шуй согласился с этим зеленым декретом,

возможно, потому, что сей тезис являлся составной частью его философии, а может, и по другой причине: знал, что противоречить Мину — себе дороже.

Все оттенки зеленого, воплощенные в стенах, гобеленах, обивке мебели, ковре, — Мин видел в снах. Поневоле приходилось задаваться вопросом, а что он ел перед тем, как ложился в постель.

Миссис Макби называла комнату «отвратительным моховым болотом», разумеется, не в присутствии Мина.

За окном поместье сияло более яркими оттенками зеленого, а над ними простиралось великолепное синее небо, на котором не осталось даже воспоминаний о проливном дожде.

Из окон Зеленой комнаты они могли видеть главные ворота и толпу репортеров, собравшихся на улице. Солнечный свет заливал автомобили, минивэны служб новостей, фургоны телевизионщиков со спутниковыми антеннами.

— Будет цирк, — прокомментировал Фрик.

— Скорее карнавал, — уточнил Этан.

— Шоу уродов.

— Зоопарк.

— Хэллоуин на Рождество, если посмотреть, как эти типы используют нас в телевизионных новостях.

— А ты не смотри, — предложил Этан. — К черту телевизионные новости. И потом, все скоро закончится.

— Как бы не так, — не согласился Фрик. — Шоу будет продолжаться многие недели, о маленьком принце из Голливуда и психе, который едва не добрался до меня.

— Ты считаешь себя маленьким принцем Голливуда? Фрик скорчил недовольную гримасу.

— Так они будут меня называть. Я уже их слышу. Не смогу показаться на публике до пятидесяти лет, но даже тогда они будут щипать мои щеки и говорить, как тревожились за меня.

— Ну, не знаю, — в голосе Этана слышится сомнение. — Думаю, ты переоцениваешь интерес общественности к своей персоне.

Во взгляде Фрика появилась надежда.

— Вы действительно так думаете?

— Да. Я хочу сказать, ты не из тех голливудских детей, которые хотят пойти по стопам родителей.

— Я скорее буду есть червей.

— Ты не играешь эпизодических ролей в фильмах отца. Не поешь и не танцуешь. Никого не пародируешь, не так ли?

— Нет.

— Может быть, ты жонглер или умеешь одновременно удерживать десяток тарелок на десятке бамбуковых шестов?

— Одновременно точно не смогу.

— Фокусы?

— Не умею.

— Чревовещание?

— Не по моей части.

— Слушай, мне уже скучно с тобой. Знаешь, что их больше всего заинтересовало во всей этой истории, на чем они действительно сфокусируют свое внимание?

— На чем? — спросил Фрик.

— На дирижабле.

— Дирижабль — это круто, — согласился Фрик.

— Ты только не обижайся, но ребенок твоего возраста, с недостатком опыта работы в шоу-бизнесе… уж извини, но ты не сможешь потягаться с дирижаблем в Бел-Эре.

В северной части периметра поместья начали открываться ворота.

— А вот и они, — сказал Фрик, когда первый черный лимузин плавно въехал с улицы. — Вы думаете, он остановится и явит репортерам свое лицо?

— Я просил его этого не делать, — ответил Этан. — У нас нет возможностей удержать в узде такое количество репортеров, да они и не любят, когда их в чем-нибудь ограничивают.

— Он остановится, — предсказал Фрик. — Ставлю миллион баксов против ведра коровьего навоза. В каком он лимузине?

— В пятом из семи.

Ворота миновал второй лимузин.

— Он привезет новую подружку, — волновался Фрик.

— Ты с ней отлично поладишь.

— Возможно.

— У тебя есть для этого отличное средство.

— Какое?

— Дирижабль. Фрик просиял.

— Это точно. Появился третий лимузин.

— Главное, помни, о чем мы договорились. Мы никому не рассказываем о… странном.

— Я точно не расскажу, — усмехнулся Фрик. — Не хочу попасть в психушку.

Четвертый лимузин въехал в ворота, пятый остановился, не доехав до них. С такого расстояния, без бинокля, Этан не мог разглядеть, вышел ли Ченнинг Манхейм из лимузина, чтобы покрасоваться перед камерами и очаровать прессу, но тем не менее морально согласился с тем, что должен Фрику ведро коровьего навоза.

— Не похоже на канун Рождества, — заметил Фрик.

— Рождество пройдет как полагается, — заверил его Этан.

В рождественское утро у себя в кабинете Этан вновь прослушал все пятьдесят шесть посланий, которые записал автоответчик линии 24.

До того, как Манхейм и Мин ду Лак вернулись в Палаццо Роспо, Этан переписал все послания с той стороны на си-ди. Потом стер их из памяти компьютера в белой комнате и убрал эти звонки из общего списка. Так что теперь знал о них только он.

Собственно, и звонили-то именно ему, и никому больше, одно сердце обращалось к другому через вечность.

В некоторых из посланий Ханна решала элементы головоломки маньяка. В других лишь повторяла имя Этана, иногда со страстью, порой — с любовью.

Послание 31 он прокручивал снова и снова. В нем Ханна напоминала, что любила его, и, когда он слушал

эти слова, пять лет казались сущим пустяком и даже рак, даже могила не могли их разлучить.

Он открывал коробку с пирожными, оставленную миссис Макби, когда на столе зазвонил телефон.

В рождественское утро Фрик всегда ставил будильник на ранний час. Не потому, что не терпелось посмотреть, а что же ему положили под елку. Просто хотел побыстрее развернуть эти глупые подарки и покончить с этим.

Он знал, что скрывает красивая упаковка: вещи из списка, который он передал миссис Макби пятого декабря. Он всегда получал то, что просил, и всякий раз просил бы все меньше, если б его не предупреждали, что список должен быть не короче предыдущего. Поэтому, спускаясь вниз, он заранее знал, что под елкой его ждет куча дорогого дерьма и никаких сюрпризов.

В это рождественское утро, однако, случилось невероятное. Пока он спал, кто-то прокрался в его комнату и оставил подарок на прикроватном столике, рядом с часами.