Отель на перекрестке радости и горечи - Форд Джейми - Страница 44

Генри напряженно слушал.

— Обычно приходится ждать день, а то и больше, — пояснила девушка. — Потому что все дети в школе, а взрослые на работе.

— Что у них за работа? — спросил Генри.

— Убирают сахарную свеклу или заняты на стройке. А для женщин хватает бумажной работы. — Она со вздохом вернулась к лежавшей перед ней стопке документов.

Генри заполнил анкету для встречи с Кейко, жившей в семнадцатом квартале. Желая устроить сюрприз, в графе «имя» Генри написал просто «гость». Курьер, пожилой японец, — будто бы в насмешку, хромой — взял анкету и заковылял прочь.

— Долго придется ждать, — вздохнул Генри.

Сидевший напротив него Шелдон кивнул, наблюдая за суетой вокруг. Генри посмотрел на него. Зажатый на жесткой скамье между стариком с коробкой на коленях и молодой парой с корзинами груш, тот отбивал пальцами ритм, явно тоскуя по своему саксофону.

— Спасибо, что поехал со мной, Шелдон.

Тот подался вперед, похлопал Генри по колену:

— А разве я мог не поехать? Надо — значит, надо. Твой отец знает, что ты здесь?

Генри покачал головой.

— Я сказал маме, что уезжаю на выходные. Она все поняла. Вряд ли обрадовалась, но возражать не стала и ни о чем не спрашивала. А мне больше ничего и не нужно, это самая лучшая помощь. Мама волнуется, конечно, но со мной ничего не случится. Я должен был поехать. Вдруг мы с Кейко больше не увидимся и я не смогу сказать то, что не сказал тогда, в «Гармонии»?

— Ты, Генри, главное, надейся. И жди. Надежда, она всегда есть. Так что жди.

Ждать пришлось шесть часов. Генри и Шелдон то сидели в зале для гостей, то выходили прогуляться во двор. Небо затянуло тучами, потемнело, хотя до вечера было далеко.

Генри в который раз взглянул на часы, потом на табличку: «Часы посещений до 17:30».

— Придется ехать в город. Наверное, Кейко еще не получила записку. Но завтра мы снова приедем.

На пересохшую землю упали крупные, тяжелые капли. И через минуту дождь уже барабанил по жестяным крышам времянок и недостроенных бараков, и работавшие японцы врассыпную бросились под укрытия. Генри вспомнил о крышах из толя и недостроенных домиках. Хорошо, если их еще не заселили.

— Вон автобус для гостей! — крикнул Шелдон, чемодан он держал над головой на манер зонтика.

Торопясь за Шелдоном, Генри размышлял о том, чем занята сейчас Кейко. Возвращается из школы? Разношерстная у нее, наверное, компания: одни говорят только по-английски, другие — только по-японски. Генри представил комнатушку, в которой ютится семья Кейко, как они жмутся к печке с железной трубой, а дождь капает сквозь дырявую крышу в подставленные миски. Представил, как Кейко слушает пластинку Оскара Холдена. Думает ли она о нем? Вспоминает ли его так же часто, как он ее? Возможно ли это? Вряд ли. Ведь он думает о ней постоянно, он даже видит ее иногда, слышит ее голос. Тихий, чистый, без акцента. Вот и сейчас сквозь раскаты грома ему почудилось, будто Кейко зовет его по имени. Словно она рядом. Словно никуда не уезжала. До чего же ему всегда нравилось, как она произносит его имя!

— Генри!

С первого же дня их знакомства на школьной кухне.

— Генри!

И до того ужасного дня, когда он беспомощно смотрел, как она садится в поезд.

— Генри!

И наконец, когда она сказала «до свидания» сдержанно, с опаской, незнакомым, чужим голосом, — а он отпустил ее, желая остаться хорошим сыном.

Все это время он слышал ее голос.

— Генри!

Она была рядом. Стояла под дождем, по ту сторону колючей проволоки. Все в том же желтом платье и мокром сером свитере. Еще миг — и она уже неслась по лужам к разделявшей их ограде.

— Генри!

В руке она держала записку — мокрую, смятую.

Генри кинулся навстречу. Вытирая рукавом залитое дождем лицо, он потянулся к ней сквозь колючую проволоку, сжал тонкие пальцы.

Уткнувшись лбом в железные колючки, Генри смотрел на нее, не замечая холодных струй, проникающих под одежду.

— Как ты здесь очутился?

Кейко сморгнула капли, стекавшие в глаза с мокрых волос.

— Мне… мне уже тринадцать. — Генри не знал, что еще сказать. — Я сбежал. Приехал тебя повидать. Я уже взрослый, сам за себя в ответе, и мы с Шелдоном сели в автобус… мне нужно тебе сказать…

Кейко молчала.

— Прости меня…

— За что?

— За то, что не попрощался с тобой.

— Но ты попрощался…

— Плохо попрощался. Я испугался. Запутался. Я не знал, чего хочу. Не знал, как надо прощаться.

— И ты приехал, чтобы попрощаться? — удивилась Кейко.

— Нет! — крикнул Генри. — Нет!

Раздался треск рвущейся ткани, когда он попытался обнять Кейко, притянуть к себе, не чувствуя, как впиваются в кожу острые шипы ограды. Он чувствовал лишь тепло, исходящее от Кейко.

— Вот зачем я приехал, — сказал Генри.

Это был его первый поцелуй.

40

Шелдон Томас 1986

Генри укрылся от дождя в длинных коридорах Хертстон-Инн, дома престарелых в Западном Сиэтле, близ пристани парома «Фаунтлерой», курсировавшего между Сиэтлом и островом Вашон. Теперь Генри стал здесь частым гостем — с тех пор как овдовел, времени у него было в избытке.

Хертстон-Инн был одним из самых уютных домов престарелых в Западном Сиэтле — во всяком случае, по мнению Генри, хотя он не особо разбирался в домах престарелых. Разве что хорошо понимал, какие из них ему не по душе. Холодные, серые — вроде тех казенных заведений, от которых он с таким трудом уберег Этель. Блочные громады с крохотными окошками, куда люди приезжали умирать в одиночестве. Хертстон, напротив, больше напоминал охотничий домик или сельскую гостиницу.

Вход украшала люстра из рогов оленя. Очень мило, подумал Генри, пробираясь в единственное знакомое ему крыло. Он не остановился у сестринского поста, а направился прямо в сорок вторую комнату и тихонько постучал в дверь с табличкой «Шелдон Томас».

Никто не ответил, но Генри все равно открыл дверь. Шелдон спал полулежа на высокой больничной кровати; щеки, некогда упругие, надувавшиеся шарами, когда он играл на саксофоне, висели складками. К запястью тянулась капельница, приклеенная пластырем к морщинистой, сухой как бумага коже. Прозрачная пластмассовая трубка шла через ухо к носу, вдувая в легкие кислород.

Молоденькая медсестра, из новеньких, подошла к Генри, коснулась его руки.

— Вы друг или родственник? — шепнула она ему в самое ухо, чтобы не разбудить Шелдона.

Генри — китаец, Шелдон — ясное дело, нет. Они совсем не похожи. Ни капли.

— Дальний родственник, — ответил Генри.

Этого оказалось достаточно.

— Ему как раз пора принимать лекарства, — объяснила медсестра. — Так что вы вовремя. Он, наверное, вот-вот проснется. Если вам что-нибудь нужно, я здесь, за дверью.

Генри оставил дверь полуоткрытой. В комнате горел лишь декоративный светильник с ярко-малиновой дужкой наверху, да светились огоньки на мониторах аппаратуры. Сквозь щель в шторах в комнату заглядывал облачный день.

На стене висела сорокапятка в пыльной рамке — сингл, записанный ансамблем Шелдона в конце пятидесятых, рядом — фотографии Шелдона с семьей, детьми, внуками. Дверь ванной и стена, у которой стоял телевизор, были заклеены детскими рисунками. На ночном столике лежали стопки фотографий и нот.

Генри сел в видавшее виды кресло у кровати и стал разглядывать открытку с днем рождения. На прошлой неделе Шелдону исполнилось семьдесят четыре.

Один из мониторов пискнул раз-другой и затих.

Генри наблюдал за Шелдоном. Сначала в беззвучном зевке открылся рот, потом — глаза, заморгали, привыкли к свету. Шелдон сосредоточил взгляд на Генри и улыбнулся, обнажив золотой зуб.

— Ну-ну… заждался небось?

Шелдон пригладил редкие седые волосы, заворочался в постели.

— Только что зашел.

— Уже воскресенье?

После смерти Этель Генри завел обычай приезжать по воскресеньям и смотреть с Шелдоном матчи его любимой футбольной команды. Медсестра усаживала Шелдона в кресло-каталку, и они спускались в просторную комнату отдыха с огромным телевизором. Но за последние недели Шелдон сильно сдал, и они смотрели футбол у него в комнате, в тишине и покое. Иногда Генри тайком приносил Шелдону жареные куриные крылышки, суп из моллюсков и другие его любимые лакомства из запрещенных медсестрами. Только не сегодня.