Хранительница врат - Цинк Мишель - Страница 22

Не дожидаясь согласия подруг, я начинаю раздеваться. Мне все равно, хотят ли они продолжать этот разговор или нет — если я еще услышу их жалобы и нытье, то честное слово, не выдержу, закричу. Завтра я расскажу Соне о предательстве Луизы. Малоприятная перспектива.

Я кутаюсь в одеяло и думаю, что еще долго не засну, что еще много часов буду заново переживать опасности минувшего дня. Однако усталость берет свое, и я крепко засыпаю, едва коснувшись подушки.

Наверное, какое-то время я крепко сплю, а потом просыпаюсь внутри сна. При этом я твердо уверена, что не странствую, хотя мой сон кажется совсем настоящим. В нем я стою в кругу, двое безликих людей с обеих сторон крепко держат меня за руки. Предо мной пылает высокий костер, и за пляшущими языками пламени я различаю других людей — все они облачены в мантии и тоже держатся за руки.

Из центра группы разносится какое-то зловещее заклинание, речитатив, и я с изумлением чувствую, как губы мои движутся, слышу, как странные слова — чуждые и знакомые одновременно — слетают с моих уст в лад с остальными. Чувствую, как впадаю в транс — и почти отдаюсь этому трансу, почти перестаю задавать в душе вопросы о происходящем, как вдруг меня словно бы раскалывает пополам. Я кричу и перестаю читать заклинание, а остальные продолжают, как ни в чем не бывало. Как будто меня в этот самый миг не раздирает на две части некий незримый враг.

Я инстинктивно отшатываюсь, делаю несколько неуверенных шагов к костру. Руки, что недавно держали меня в кольце, смыкаются, запирают меня в кругу скрытых мантиями фигур. Я делаю еще шаг вперед и падаю на землю. Боль пронзает ребра. Даже во сне я чувствую, как сладко и пряно пахнет трава подо мной. Я подтягиваюсь на руках, пытаясь подняться.

Однако не падение и не усилия встать рывком выдергивают меня из сна. Нет. Моя рука твердо прижата к земле — и я ощущаю медальон, завязанный на запястье.

Медальон, что хранился на Сониной руке с того самого момента, как мы покинули Нью-Йорк год назад, и вплоть до сегодняшнего дня.

15

До чего же утешительно, приходя в себя после жуткого сна, видеть перед собой лицо Сони — почти вплотную к моему лицу. Несмотря на недавнюю сердитую вспышку, она всегда была для меня олицетворением дружбы, от первых дней нашего знакомства — и до конца пророчества.

Я судорожно сажусь, прижимая руки к груди, словно пытаюсь утихомирить бешено бьющееся сердце.

— Ах! О силы небесные!

Соня кладет руку мне на плечо.

— Т-с-с! Тише, Лия, тише. Я знаю, знаю. — Она укладывает меня обратно на подушку, в голосе ее слышится что-то странное, сладко-зловещее, еще более пугающее в своей невинности. — Отдохни, Лия. Это совсем нетрудно.

Сперва я совсем ничего не понимаю. Слова ее кажутся мне невнятицей, смысл которой постичь я не в состоянии. Однако слова и не нужны. Медальон, прижимающийся к моему запястью, совсем как во сне — вот что говорит мне то, что я должна знать.

— Что? Что это? Почему медальон у меня на руке, Соня? — В темноте я даже не пытаюсь найти застежку — рву бархатную ленточку, на которой висит медальон. Застежка лопается, и медальон падает на пол.

Соня лихорадочно шарит во тьме, роется в груде одеял, выстилающих пол палатки. Внезапно я начинаю понимать, что происходит — даже прежде, чем Соне удается найти медальон. Она ползет ко мне с медальоном в руке, однако я уже знаю наверняка.

— Надень его, Лия. Ненадолго. Так всем будет лучше, а тебе в первую очередь.

Глаза подруги сверкают в темноте, и в этот миг я познаю ужас, неизмеримо больший, чем испытывала перед призрачным воинством, медальоном и даже самим Самуилом. Ангельские глаза Сони, сверкающие безумием, — вот что ужасней всего.

Не знаю, сколько времени я гляжу в эту глубокую синеву, пытаясь соотнести Соню, которую я знаю и люблю, с девушкой напротив, которая пытается превратить меня во Врата для воплощения зла. Опомнившись, я отшатываюсь к дальней стенке палатки.

И громко-громко визжу.

— А я-то думала, это ты. — Мои слова обращены к Луизе, что сидит подле меня у огня.

Мы на некоторое время остались одни и кутаемся в одеяла. Эдмунд с Димитрием оттащили брыкающуюся и вопящую Соню от меня и уволокли ее в другую палатку.

— Я? Почему? — удивляется Луиза.

Я пожимаю плечами.

— Ты странно себя вела — исчезала в неподходящее время, казалась… сердитой и какой-то отстраненной.

Она придвигается ближе ко мне и берет меня за руку.

— Я знала, Лия. Знала, что с Соней что-то не так. Я спросила ее, что с ней, но она рассердилась и стала держаться настороже.

— Но… но я видела, как ты гадала по воде, там, у реки. — Даже сейчас мне неловко признаваться, что я следила за ней.

Однако Луиза, кажется, не в обиде.

— Так я и в самом деле гадала. Пыталась увидеть что-нибудь про Соню. Что-нибудь, что поможет мне убедить тебя.

— Что же ты не сказала мне, Луиза? Не предостерегла?

Она вздыхает и роняет мою руку. Ее красивое, яркое личико затуманивается раскаянием.

— Будь это просто подозрения, ты бы мне не поверила. Я ждала, пока у меня появятся доказательства.

Из ее голоса исчезла горечь, к которой я уже привыкла за последние дни. Теперь в нем лишь печаль.

С губ моих слетает угрюмый смешок.

— Что ж, теперь у нас есть доказательства. Верно?

Ответа на этот вопрос не требуется. Мы обе знаем правду. Я даже не могу придумать, что и сказать про Соню — Луиза, по всей видимости, тоже. Мы сидим в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра. Из палатки доносятся невнятные голоса, но я не пытаюсь разобрать, что происходит между Эдмундом, Димитрием и Соней. Голоса лишь создают фон моим смятенным мыслям.

Звуки негромких шагов в темноте за кругом света от огня возвещают появление Димитрия. Когда я поворачиваю голову, он уже рядом.

— Она временно притихла, — говорит он о Соне. — Как вы?

— Все хорошо.

Мне не нужны слова, чтобы дать ему понять: нет тут ничего хорошего. Я до глубины существа потрясена тем, что падшие души могут превратить во врага даже самого преданного союзника. Что у меня нет больше безопасного места для хранения медальона, пока я ищу недостающие страницы.

Димитрий садится с другого бока от меня. Луиза нагибается вперед, чтобы взглянуть на него.

— Как она, мистер Марков?

— Уж коли мы с вами обсуждаем такие темы, лучше зовите меня просто Димитрием, — говорит он.

Луиза вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

— Ладно, Димитрий так Димитрий, — соглашается она. — Как там Соня?

— Она… не в себе.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Луиза. — Она понимает, что пыталась сделать? Помнит об этом?

— О, прекрасно помнит — и ничуть не раскаивается. Твердит, что Лия обязана надеть медальон… что она поступила совершенно правильно, повязав медальон Лие на запястье, пока та спала. Мы пытались образумить ее, но, кажется, падшие души крепко ею завладели.

— Но… не может быть! — качаю головой я. — Соня очень сильна.

— Даже самым одаренным приходится сражаться изо всех сил, чтобы удержать падших душ… — Глаза Димитрия полны сочувствия. — Должно быть, они знали, что медальон у нее — и что она твоя подруга, что ты доверяешь ей. Так что чего уж удивляться, что до такого дошло.

И все же я удивлена: Соня всегда казалась сильнее любой из нас — лучше, увереннее в своих дарованиях и своем месте в пророчестве. Кажется почти святотатством даже представить себе, что она действует на стороне душ. Но вслух я этого не говорю. Не хочу показаться слишком наивной.

— Ну и что нам теперь делать? — спрашивает Луиза Димитрия. — С Соней? С Лией и медальоном?

— Придется весь остаток пути держать Соню подальше от Лии. Надо как-то успокоить ее.

— И как вам это удастся, в нынешнем-то ее состоянии?

Я вспоминаю лихорадочные вопли Сони, ее исступленный визг, когда Димитрий вытаскивал ее из палатки, и думаю, что задача эта — не из легких.