Сочинения. В 2-х томах - Клюев Николай Алексеевич - Страница 100

100

III

В ударной бригаде был сокол Иван,

В ударной бригаде был сокол Иван, Артемий беркут, буревестник Степан, Привольные птицы земли не в изъян! За пот трудовой подарил им колхоз Прибоем пшеницы, пучиной овес С горою гречихи и розовых прос! Дозорным орлам похвала не нужна, — Зажмурилось солнце, глазеет луна, Что в золоте хлебном родная страна! У девушек наших пшеничный загар, — Залить только песней вишневый пожар, Но ждет и орленка нещадный удар! Шептались березы под мягкой луной, И перепел тренькал за дымкой ночной. Кто не был влюбленным пролетней порой?! Как в смуглые борозды житный суслон, Красавец Иван в Катерину влюблен, Под лунной березкой задумался он! Республики дети суровы на вид, Но сердце улыбкой и счастьем звенит От меда стогов и похмелья ракит! Таков крепкогрудый и юный Иван… Но что это? Выстрел прорезал туман!.. Кровавою брагой упился бурьян! Погасла луна, и содрогнулась мгла, — Коварная пуля сразила орла, Он руки раскинул — два сизых крыла! Зловещую ночь не забудет колхоз!.. Под плач перепелок желтеет овес, Одна Катерина чужая для слез. Она лишь по брови надвинула плат, И доит буренок, и холит телят, Уж в роще синицей свистит листопад. Отпраздновал осень на славу колхоз. И прозван «Орлиным» за буйный покос, За море пшеницы и розовых прос! В ударной бригаде был сокол Иван. Он крылья раскинул в октябрьский туман, Где бури да ливни косые! Где вьюгой на саван спрядая кудель, В болота глядится недужная ель — В былое былая Россия!

IV

В алых бусах из вишен,

В алых бусах из вишен, Из антоновки рудой Ходит кто-то запрудой, — Над Байкалом и Судой Шаг серебряный слышен: «Я — смуглянка Октябрина, У меня полна корзина: Львиный зев и ноготки — Искрометные венки! Но кому цветы подаришь Без весенней нежной яри, Незабудок, бледных роз? Понесу цветы в колхоз! Там сегодня именины — Небывалые отжины, Океан каленых щей Ждет прилета журавлей! И летят несметной силой От соломенного Нила, От ячменных островов Стаи праздничных снопов! Заплетет снопу бородушку — Помянуть лихую долюшку: Нивка, нивка, Отдай мою силку! Слава, кто костями лег За матерый братский стог! Лист кленовый тучно ал, Кроет Суду и Урал. Это вещие пороши, Мой пригожий, мой хороший, Из колхоза суженый, Зазывает ужинать, Подивиться морю щей, С плеском ложек-лебедей! Слава лебедю алому, Всем горам с перевалами, Петуху с наседками, Молодице с детками! Дружным дедам, добрым бабам, От Алтая и до Лабы, До пшеничных берегов Короб песен и цветов!»

(1932)

390

ПИСЬМО ХУДОЖНИКУ АНАТОЛИЮ ЯРУ

В разлуке жизнь обозревая, То улыбаясь, то рыдая, Кляня, заламывая пальцы, Я слушаю глухие скальцы Набухлых и холодных жил; — Так меж затерянных могил Ворчит осенняя вода. Моя славянская звезда, Узорная и избяная, Орлицей воспарив из рая, Скатилася на птичий двор, Где властелин — корявый сор С пометом — закорузлым другом, Ку-ку-ре-ку и кряки цугом От перегноя до нашеста… Не чудо ль? Родина-невеста Рядно повыткала из стали! Но молоты ковать устали В сердечной кузнице секиру: Их стон не укоризна пиру, Где в мертвой пляске Саломея. Ах, жигулевская Рассея, Ужели в лямке бурлаки?! У риторической строки Я поверну ишачью шею И росной резедой повею Воспоминаний, встреч, разлуки! По-пушкински созвучьем «руки» Чиня былые корабли, Чтоб потянулись журавли С моих болот в твое нагорье. Там облако купает в море [Строй] розовеньких облачат, И скалы забрели назад В расплавы меди, охры, зели… Ты помнишь ли на Вятке ели, Избу над пихтовым обрывом? Тебе под двадцать, я же сивым Был поцелован голубком, Слегка запороша снежком, Как первопуток на погост. Смолистый хвойный алконост Нам вести приносил из рая, В уху ершовую ныряя, В твою палитру, где лазори, Чтоб молодость на косогоре Не повстречала сорок пугал — Мои года, что гонит вьюга На полюс ледяным кнутом. Лесное утро лебедком Полощется в моей ладони, И словно тучи смерти кони В попонах черных ржут далече. Какие у березки речи, У ласточки какие числа? У девичьего коромысла Есть дума по воду ходить Поэту же — любить, любить И пихты черпать шляпой, ухом По вятским турицам-краюхам. Полесным рогом трубит печень. Теперь бы у матерой печи Послушать как бубнят поленья Про баснословные селенья, Куда в алмазнорудый бор Не прокрадется волк-топор Пожрать ветвистого оленя. Ведь в каждом тлеющем полене Живут глухарь, лосята, белки! Свои земные посиделки Я допрядаю без тебя; И сердце заступом дробя, Под лопухи, глухой суглинок, Костлявый не пытает инок Моих свирелей и волынок — Как я молился, пел, любил. Средь неоплаканных могил Ты побредешь на холмик дикий, И под косынкой земляники Усмотришь смуглую праматерь. Так некогда в родимой хате, С полатей выглянув украдкой, В углу под синею лампадкой Я видел бабушку за прялкой: Она казалася русалкой, И омут глаз качал луну… Но памятью не ту струну Я тронул на волшебной лютне Под ветром, зайца бесприютней. Я щедр лишь бедностью стапесней. Теперь в Москве, на Красной Пресне, В подвальце, как в гнезде гусином, Томлюсь любовницей иль сыном — Не все ль равно? В гнезде тепленько, То сизовато, то аленько, Смежают сумерки зенки. Прости! Прости! В разлив реки Я распахну оконце вежи И выплыву на пенный стрежень Под трубы солнца, трав и бора — И это будет скоро, скоро! Уж черный инок заступ точит На сердца россыпи и ночи, И веет свежестью речной, Плотами, теплою сосной, Как на влюбленной в сказку Вятке; А синий огонек лампадки По детству — бабушку мне кажет Подводную, за лунной пряжей. С ней сорок полных веретён Стучатся в белокрылый сон, Последнее с сапфирной нитью — К желанной встрече и отплытью!