Манускрипт всевластия - Харкнесс Дебора - Страница 2

Мои детские воспоминания, хотя и немногочисленные, обладают необычайной яркостью. Вельветовые локти отца, пахнущие ландышем духи матери. Звон бокалов в пятницу вечером, когда они, уложив меня спать, ужинали вдвоем при свечах. Сказки, которые мама рассказывала мне на ночь, стук коричневого отцовского кейса, бросаемого на пол у входной двери.

Почти все дети помнят о своих родителях нечто подобное, но у меня есть и другие воспоминания. Мама, похоже, никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Разрешение на экскурсию в зоопарк, забытое дома, вдруг появлялось на моей парте само собой. В каком бы состоянии ни был отцовский кабинет, когда я приходила поцеловать папу перед сном (обычно он выглядел, как после взрыва), утром там воцарялся образцовый порядок. В детском саду я спросила маму моей подружки Аманды, зачем она моет посуду водой и мылом — достаточно ведь сложить ее в раковину, щелкнуть пальцами и немного над ней пошептать. Миссис Шмидт посмеялась моим фантазиям, но все же задумалась: я это видела по глазам.

В тот же вечер родители объяснили мне, что о нашем домашнем волшебстве не следует рассказывать посторонним. Людей гораздо больше, чем чародеев, и они нас боятся, сказала мама — а сильнее страха ничего нет на свете. Я тогда умолчала, что тоже боюсь волшебства, особенно маминого.

Днем мама ничем не отличалась от любой кембриджской матери — не слишком ухоженная, довольно бестолковая, умученная работой и домом. Белокурые волосы она носила по моде взлохмаченными, но одевалась, как в каком-нибудь 1977-м: длинные широкие юбки, брюки и рубашки на размер больше, чем надо, мужские куртки и блейзеры. Всю эту имитацию Энни Холл она скупала в дешевых бостонских магазинах; на улице или в очереди супермаркета никто не взглянул бы на нее дважды.

Но дома, задернув шторы и заперев дверь, мама преображалась. Движения из судорожных становились уверенными; она прямо-таки плыла по дому, напевала, подбирала с полу игрушки и книжки, и лицо ее светилось неземной красотой.

В такие минуты от нее нельзя было отвести глаз.

«В маме спрятана петарда», — подшучивал папа. Но я уже знала, что петарды не просто пускают яркие звезды — они могут и напутать.

Однажды вечером, когда отец читал лекцию, мать решила почистить серебро и вдруг загляделась в стоявшую на столе чашу с водой. Там клубился туман, наполняя комнату фантастическими фигурами. Диковинные существа взбирались по занавескам, прилипали к потолку. Я смотрела на них, раскрыв рот, и звала маму, но она не могла оторваться от чаши. В конце концов одна из фигур, получеловек-полузверь, подобралась совсем близко и ущипнула меня — лишь тогда мать вышла из транса. Красные искры, которые посыпались из нее, разогнали призраков. Отец, вернувшись, сразу почувствовал в доме запах паленых перьев, забеспокоился и нашел нас с мамой обнявшимися в постели. Мать при виде его залилась покаянными слезами. С тех пор наша столовая всегда внушала мне страх.

Чувство защищенности окончательно покинуло меня в семь лет, когда родители уехали в Африку и там погибли.

Я потрясла головой и вновь сосредоточилась на стоящей передо мной дилемме. Рукопись, лежа на столе в круге света от лампы, взывала к чему-то темному и запутанному во мне. Гладкая кожа обложки снова кольнула мне пальцы. Когда-то, просматривая бумаги в кабинете отца, я уже испытала нечто подобное.

Решительно отвернувшись от загадочного тома, я стала искать список алхимических текстов, подготовленный мной в Нью-Хейвене. Он нашелся в куче черновиков, бланков заказа, рецептов, карандашей, ручек и прочего. Против каждого текста значился шифр, присвоенный бодлианским библиотекарем. «Антропология, или Описание двух начал Человека: анатомического и психического», — говорилось в аннотации к «Ашмолу-782». Содержание, как и в большинстве изучаемых мной работ, было почти невозможно определить по заглавию, а эту книгу, собственно, и открывать было незачем. Тетя Сара всегда проверяла свою почту на ощупь. Если в конверте лежал нежелательный счет, она его попросту не вскрывала и притворялась потом, что о задолженности за электричество слышит впервые.

Золотые циферки на корешке подмигнули мне.

Я села и призадумалась, как же мне с этим быть. Открыть книгу, как будто я самый обычный историк? Или оставить ее и уйти?

Сара повеселилась бы, увидев меня сейчас. Она всегда говорила, что мои попытки держаться подальше от магии — полная ерунда, хотя я после смерти родителей только это и делала. Все ведьмы, бывшие на поминках, искали во мне черты Бишопов и Прокторов, гладили по голове и предрекали, что очень скоро я займу место матери в их общине. Некоторые говорили при этом, что моим родителям не следовало жениться.

«Слишком большая сила, — шептали они, думая, что я их не слышу. — Они привлекли бы к себе внимание, даже и не занимаясь древними культами».

Этого мне хватило, чтобы обвинить в смерти родителей их сверхъестественные способности и попробовать жить по-другому. Повернувшись спиной ко всему, что имело отношение к магии, я занялась тем же, что все девочки моего возраста — верховая езда, мальчики, романы для юношества. Таким образом я надеялась затеряться среди простых смертных. В переходном возрасте я страдала депрессией, но немагический доктор заверил тетю, что это вполне нормально.

Сара ничего ему не сказала о голосах, о моей привычке брать телефонную трубку за минуту до звонка, о том, как она в полнолуние ограждает чарами все окна и двери, чтобы предотвратить мои лунатические уходы в лес. Не сказала, что стулья в доме укладываются в пирамиду, когда я злюсь, и рушатся на пол, когда злость проходит.

В тринадцать лет тетя стала учить меня азам колдовской науки, чтобы отвести в это русло хотя бы часть моей силы. Бесконтактное зажигание свечек, зелья от прыщей — обычный начальный курс ведьмы-подростка. Свечки у меня не зажигались, зелья выкипали, а пройти тесты и выяснить, перешел ли ко мне материнский дар ясновидения, я упорно отказывалась.

По мере успокоения гормонов голоса, спонтанные возгорания и прочие явления тоже начали проходить. Я все так же отказывалась приобщаться к семейному бизнесу. Тетя, побаиваясь необученной ведьмы в доме, отправила меня, к общему облегчению, в Мэн, в колледж. Типичная история, если не считать колдовской ее части.

Из Мэдисона меня гнали в основном интеллектуальные побуждения — я всегда опережала своих ровесников, с ходу запоминала учебники благодаря фотографической памяти и выдавала на контрольных нужные результаты. Обнаружив, что в школе вполне можно обойтись и без магического наследия, я проскочила за год пару последних классов и поступила в колледж шестнадцати лет.

Поначалу я попробовала себя на театральном факультете. Меня увлекали костюмы и тексты пьес, переносящие актера в другое время и место. Профессора сразу же начали ставить меня в пример как образцовую студентку, которой игра позволяет преобразиться в совершенно другую личность. Первые намеки на то, что этим я обязана не только актерскому дару, проявились в роли Офелии. Как только я ее получила, волосы у меня немедленно отросли до пояса. Я часами просиживала у местного озера, притягиваемая его сверкающей гладью, и мои косы ниспадали до самой воды. Мальчик, игравший Гамлета, поддался иллюзии. У нас случился страстный, хотя и мимолетный роман. Я потихоньку сходила с ума, заражая этим весь актерский состав.

Премьера стала событием, это да, но каждая моя новая роль была сопряжена с какой-то проблемой. Когда мне дали Аннабеллу в пьесе Джона Форда[7]«Жаль, что она блудница», положение сделалось совсем уж невыносимым. Ухажеры (не только люди, иные тоже) бегали за мной по всему кампусу. После финального падения занавеса они никуда не ушли, и стало предельно ясно, что с драмой пора завязывать. Не зная и не желая знать, сколько в моей игре от магии, я сделала короткую стрижку, а топы и юбки-клеш сменила на униформу будущего юриста: черные водолазки, защитного цвета брюки и ботинки на низком каблуке. Избыток энергии я вымещала в спорт.