Манускрипт всевластия - Харкнесс Дебора - Страница 3

После театрального я стала искать профессию, не уступающую ни пяди колдовским генам. Для математики мне недоставало точности и терпения, на биологии я ни один опыт не довела до конца.

В конце второго курса канцелярия потребовала, чтобы я наконец выбрала что-нибудь, если не хочу задержаться на пятый год — и тут благодаря летней английской программе мне подвернулась возможность уйти еще дальше от всего бишоповского. Я влюбилась в Оксфорд, в утренний свет его тихих улиц. Курс истории включал в себя жизнеописания королей с королевами, и единственные слышные мне голоса доносились из книг, написанных в шестнадцатом-семнадцатом веке. Их вполне можно было приписать величию английской литературы. А лучше всего было то, что никто здесь меня не знал, и никакие ведьмы, если они даже присутствовали тем летом в городе, не приставали ко мне. Вернувшись домой, я выбрала историю своей специальностью, прошла все полагающиеся курсы в рекордное время и в двадцать лет окончила колледж с отличием.

Взявшись писать докторскую, я из всех возможных вариантов предпочла Оксфорд. Темой моих исследований стал период, когда наука начала вытеснять магию, и астрология вкупе с охотой за ведьмами понемногу уступала законам Ньютона. Поиск рационального и отказ от сверхъестественного, характерные для того времени, отражали мою внутреннюю борьбу. Черта, проведенная мной между собственными разумом и наследственностью, стала еще отчетливее.

Тетя Сара фыркнула, услышав, что предметом моей диссертации будут химики семнадцатого столетия. Ярко-рыжие волосы служили хорошей вывеской ее буйному нраву и острому языку. Будучи ведьмой прямой и здравомыслящей, она завладевала аудиторией, как только входила. Мэдисонское общество призывало ее на помощь в случае больших и малых городских кризисов. Наши с ней отношения сильно улучшились, когда она перестала потчевать меня ежедневными наблюдениями по части слабости и непостоянства людской натуры.

Впрочем, она и за сотни миль не преминула мне сообщить о смехотворности моих попыток отречься от магии.

«Эта наука в свое время называлась у нас алхимией, и магии в ней было хоть отбавляй».

«Неправда, — горячо возразила я, стремясь доказать ей, что интерес в этом деле у меня чисто научный. — Сила алхимии в экспериментах, а не в поисках волшебного эликсира, превращающего свинец в золото и делающего человека бессмертным».

«Как скажешь — но ты, желая сойти за человека, выбрала странный путь».

Получив степень, я стала активно бороться за место в Йеле, более английском, чем сама Англия. Меня предупреждали, что успеха я вряд ли добьюсь, но я накатала две книжки, получила кучу премий, заработала несколько грантов и пробилась-таки, куда мечтала.

Что еще важнее, ни один человек на факультете, даже специалисты по раннеамериканской истории, не связывали моей фамилии с первой женщиной, казненной за колдовство в Сейлеме в 1692 году. Защищая заработанную тяжким трудом автономию, я с корнем удалила магию из своей жизни. Без исключений, конечно, не обходилось: пришлось, например, использовать одно из Сариных заклинаний, когда стиральная машина чуть не затопила мою квартиру на Вустер-сквер. Нет совершенства в природе.

Вспомнив об этой своей погрешности, я затаила дыхание, взяла рукопись обеими руками и положила в лоток, предназначенный для работы с редкими книгами. Решение было принято: отнестись к рукописи «Ашмол-782» как серьезный ученый. Описать ее содержание, игнорируя жжение в пальцах и странный запах. После этого, я со всей профессиональной объективностью рассмотрю вопрос, стоит заниматься этой книгой далее или нет. Дрожащими руками я расстегнула медные застежки на переплете.

Книга тихонько вздохнула.

Я оглянулась через плечо. В зале по-прежнему было пусто и тихо, только часы в углу тикали.

Не собираясь упоминать о таинственном вздохе, я открыла новый файл в своем ноутбуке. Знакомое действие, совершаемое мной в сотый, если не в тысячный раз, успокаивало не меньше, чем галочки в книжном списке. Я напечатала номер, заглавие, подробно описала размер и фактуру переплета.

Оставалось только открыть фолиант.

Переплет, несмотря на откинутые застежки, сопротивлялся, точно приклеенный. Тихо выругавшись, я приложила к нему ладонь, чтобы он мог со мной познакомиться. Класть руку на книгу — еще не магия. После привычного покалывания, сходного с ощущением, какое бывает при взгляде кого-то из ведьм, книга перестала напрягаться и раскрылась легко.

Первый лист был чистым. На втором, пергаментном, рукой Ашмола было проставлено «Антропология, или Описание двух начал Человека». Его круглые буквы были знакомы мне, как собственный почерк. «Анатомического и психического» добавили позже, карандашом. Этот почерк я тоже знала, но пока не могла определить, чей он. Потрогать надпись значило бы нарушить библиотечные правила, да и как задокументируешь добытую таким путем информацию? Я внесла в компьютер «чернила и карандаш, разный почерк», а также предполагаемые даты обеих надписей.

Эта пергаментная страница, необычайно тяжелая, как раз и была источником волновавшего меня запаха. От нее пахло не просто древностью, но чем-то мускусным, обветшалым, трудноопределимым. Следующие три страницы, как я сразу заметила, были вырезаны.

Ну, тут по крайней мере ничего трудного. «Не менее трех листов удалено с помощью линейки и бритвы», — набила я и заглянула под корешок, но не сумела определить, на месте ли остальные страницы. При этом я уткнулась в пергамент чуть ли не носом, особенно остро почувствовав его силу и аромат.

Сразу после вырезанных страниц шла иллюстрация — младенец женского пола в стеклянном сосуде. В одной ручонке серебряная роза, в другой золотая. На ногах крылышки, с длинных черных волос падают красные капли. Чернильная, с сильным нажимом подпись объясняла, что это философское дитя, аллегорическое изображение важнейшей стадии в создании философского камня — химической субстанции, приносящей владельцу здоровье, богатство и мудрость.

Яркие краски на удивление хорошо сохранились — художники тех времен подмешивали в них толченые камни, в том числе драгоценные, — а рисунок делал подлинный мастер. Я подсунула под себя руки, борясь с искушением прикоснуться к нему.

В деталях художник, несмотря на весь свой талант, явно ошибся. Горло сосуда должно быть направлено вверх, а не вниз, самого же ребенка полагалось бы нарисовать наполовину черным, наполовину белым в знак того, что это гермафродит. Философское дитя всегда изображали с мужскими гениталиями и женской грудью — или, на худой конец, с двумя головами.

По алхимическим иллюстрациям, аллегорическим и крайне замысловатым, я пыталась понять, систематизировали ли алхимики свои наблюдения в дни, когда периодической таблицы элементов еще не существовало. Луна, к примеру, почти всегда представляла серебро, солнце — золото. Химическое соединение того и другого изображалось как брачный союз. Позднее картинки уступили место словам, а слова, в свою очередь, химическим формулам.

Эта конкретная рукопись вызывала сомнения в том, что алхимиками руководила хоть какая-то логика. В каждой иллюстрации содержалось не меньше одной крупной ошибки, а сопроводительный текст, могущий внести ясность, отсутствовал.

В поисках хоть чего-нибудь совпадающего с моими познаниями я повернула лампу, сфокусировав свет. Кажется, тут видны следы букв?

С величайшей осторожностью я перевернула страницу и увидела слова, сотни слов, различимых только при хорошем освещении и правильном ракурсе.

Вот так-так!

Выходит, мой «Ашмол-782» — палимпсест, рукопись внутри рукописи. Когда-то писцы за недостатком пергамента тщательно смывали старые книги и записывали новый текст на освободившемся месте. Вернуть жизнь старым призрачным строчкам могли только ультрафиолетовые лучи.

Эту рукопись, однако, никакой ультрафиолет не взял бы: ее не смыли, а спрятали каким-то магическим способом. Но кому могло понадобиться заколдовывать алхимический текст, который и без того очень трудно расшифровать даже специалистам?