Краткая история тракторов по-украински - Левицкая Марина - Страница 7

Отец положил трубку. Он явно что-то скрывал.

Через несколько дней я позвонила ему опять. Пошла по другому пути.

— Привет, папа. Это я, Надежда. — (Он знал, что это я, но мне хотелось продемонстрировать дружелюбие.)

— Ага, да-да.

— Папа, Майк взял на этой неделе пару отгулов, и мы хотели бы приехать и повидаться с тобой. — Отец обожал моего мужа. Он мог говорить с ним о тракторах и аэропланах.

— Гм. Так. Дуже хорошо. И когда вы приедете?

— В субботу. Мы приедем в субботу на обед, около часа дня.

— Добре, я скажу Валентине.

Мы приехали раньше часа, надеясь ее застать, но она уже ушла. Дом выглядел запущенным и унылым. При маме там всегда стояли живые цветы, стол был застелен чистой скатертью и пахло вкусной едой. Теперь же вместо цветов — грязные чашки, стопки бумаги, книги и неубранные вещи. Голый темно-коричневый пластиковый стол застелен газетой, на которой валялись куски черствого хлеба и яблочные очистки. Воняло прогорклым жиром.

Однако отец был в прекрасном настроении. Виду него был бодрый и живой. Волосы, ставшие теперь совсем седыми и тонкими, отросли и растрепались на затылке. Кожа потемнела, натянулась и немного покрылась веснушками: наверное, он выходил в сад. Глаза у отца горели. Он угостил нас обедом: рыбными консервами, консервированными помидорами, черным хлебом и яблоками-«тосиба». Они готовились по специальному рецепту: отец собирал в саду яблоки, чистил, нарезал и складывал их в пирексовую тарелку, а затем запекал в микроволновке «Тосиба», пока они не становились клейкими и твердыми. Гордясь своим изобретением, отец постоянно нам подкладывал яблоки и дал немного с собой.

Я заволновалась: не вредно ли есть так много консервов? Полноценно ли он питается? Проверила холодильник и кладовку: молоко, сыр, крупы, хлеб и куча консервов. Ни одного свежего фрукта или овоща, за исключением яблок-«тосиба» и сплошь почерневших бананов. Но выглядел он хорошо. Я начала составлять список покупок.

— Тебе нужно есть побольше свежих фруктов и овощей, папа, — сказала я. Отец согласился на цветную капусту и морковку. Он перестал есть мороженый горох и бобы — от них кашель.

— Валентина тебе готовит? — спросила я.

— Иногда готовить, — уклончиво ответил он.

Я схватила половую тряпку и принялась отмывать грязь. Вся квартира была покрыта толстым слоем пыли и липкими коричневыми пятнами от пролитого чая. Везде книги: история, биографии, космология — некоторые он покупал сам, другие брал в библиотеке. На столе в прихожей я увидела несколько листов бумаги, исписанных его мелким, неразборчивым, заостренным почерком, с множеством добавлений и зачеркиваний. Я с трудом читаю по-украински, если написано от руки, но, судя по расположению строк, это были стихи. Отец опубликовал свое первое стихотворение в четырнадцать лет. То были хвалебные вирши в честь новой гидроэлектростанции, построенной на реке Днепр в 1927 году. Учась на инженера в Киеве, отец входил в тайный кружок украинских поэтов, который был впоследствии запрещен, поскольку в Советском Союзе языком межнационального общения объявили русский. Я обрадовалась, что отец по-прежнему пишет стихи. Даже немного загордилась им. Потом сложила бумаги в аккуратную стопку и протерла стол.

В соседней комнате Майк развалился в кресле с рюмкой сливянки. Полуприкрыв веки, он геройски сохранял внимательное выражение лица, пока отец монотонно бубнил:

— В етой прекрасной стране произошла страшна трагедия. Ее постигли две напасти — фашизм и коммунизм.

На стене над камином висела карта Европы. Границы России и Германии отец выделил жирными линиями с таким нажимом, что бумага кое-где прорвалась. Грубые изображения свастики, императорского орла, серпа и молота были покрыты гневными каракулями. Голос отца повысился и задрожал, и он заговорил с еще большим жаром:

— Як вы думаете, если я смогу спасти хотя б одного человека — одного-единственного чоловека — одетого кошмара, ето будет нравственный поступок?

Майк дипломатично промямлил что-то себе поднос.

— Понимаешь, Михаил, — отец заговорил доверительным тоном, как мужчина с мужчиной. — В ребенка може буть токо одна мать, но мущина може влюбляться много раз в жизни. Ето совершенно нормально. Ты согласен?

Я напрягла слух, пытаясь расслышать ответ Майка, но смогла уловить лишь невнятное бормотание.

— Я можу понять состояние Веры й Нади. Они потеряли мать. Но они согласяться зи мной, когда увидят, яка Валентина прекрасна женшина. — (Ой ли?) — Конешно, когда я познакомився зи своей первой женой Людмилой, она тоже була красива. Ты ж знаешь, я ее тоже спас. На нее напали яки-то хлопци, котори хотели отобрать в нее коньки, и я за нее вступився. 3 того раза мы тесно подружилися. Да, мущина — прирожденный защитник женщины. — (Я тебя умоляю!) — Валентина — ще одна красива женщина, котора взывае ко мне о помощи. Як же я можу пройти мимо?

Он начал перечислять все те ужасы, от которых ее спасал. Вся украинская община твердила о том, что в тамошних магазинах нет еды. Люди едят только то, что выращивают у себя на огороде, — почти как в старину. Гривна катастрофически упала и продолжает падать каждый день. В Харькове зарегистрирована вспышка холеры. На Донбассе свирепствует дифтерия. В Житомире на женщину напали средь бела дня и отрубили ей пальцы с золотыми кольцами. В лесах вокруг Чернобыля срубили деревья и сделали из них в Чернигове радиоактивную мебель, которую распродали по всей стране, так что люди теперь облучаются в своих же собственных квартирах. В Донецке при взрыве в шахте погибли четырнадцать горняков. На железнодорожном вокзале в Одессе арестовали мужчину, у которого в чемодане обнаружили целый комок урана. Во Львове одна молодая женщина, провозгласившая себя вторым Христом, убедила всех в том, что через полгода наступит конец света. Повсюду царят хаос и беззаконие. Но гораздо страшнее — крушение духовных и нравственных принципов. Некоторые люди вернулись в старую церковь, но большинство вступает в новые вздорные секты, проникающие в страну с Запада, или обращаются к гадалкам, пятидесятникам, провидцам и самобичевателям, просто заколачивающим деньгу. Никто не знает, во что верить и кому доверять.

— Если я зможу спасти хоть одного чоловека…

— Ну вот, приплыли! — Я швырнула в отца мокрой половой тряпкой, и та упала ему на колени. — Папа, по-моему, ты запутался в идеологии. Валентина и ее муж были членами партии. Преуспевающими, наделенными властью людьми. При коммунизме дела у них шли прекрасно. И бегут они не от коммунизма, а от капитализма. А ты ведь у нас за капитализм, не так ли?

— Гм-м, — он подобрал тряпку и по рассеянности протер ею лоб. — Гм-м.

Я поняла, что идеология и Валентина — совершенно разные вещи.

— Так когда же мы сможем с ней познакомиться?

— Она должна прийти сюда после смены, часов у пьять, — сказал отец. — Мне треба ей кой-шо передать. — И он взял с серванта толстый коричневый конверт, плотно набитый бумагами.

— Так, может, я пока выскочу в магазин? А потом, когда она вернется, вместе попьем чаю. — Бодрый, проникновенный тон. Чисто английский. Он помог мне отрешиться от всей этой муки и безумия.

На обратном пути из магазина я притормозила возле той частной больницы, где работала Валентина. В эту самую больницу незадолго до смерти положили маму, так что место было хорошо мне знакомо. Я припарковалась у обочины, а потом, минуя парадную дверь, обошла здание и заглянула в кухонное окно. Полная женщина средних лет помешивала что-то на плите. Не она ли? Рядом с кухней — столовая, где несколько пожилых пациентов собирались пить чай. Пара скучающих подростков в детских комбинезонах возила их туда-сюда в каталках. Там были еще другие люди, державшие подносы с едой, но они стояли слишком далеко, и я не смогла их рассмотреть. Затем через парадную дверь начали выходить люди — они двигались к автобусной остановке. Персонал или родственники, навещавшие больных? Кого же я ищу, в конце-то концов? Женщину, подходящую под описание отца: красивую блондинку с огромным бюстом. Но таких здесь не было.