Краткая история тракторов по-украински - Левицкая Марина - Страница 8

Когда я вернулась домой, отец был в отчаянии. Она позвонила и сказала, что не придет. Сразу поедет домой. Завтра она возвращается в Украину. Ему нужно увидеться с ней перед отъездом. Он должен передать ей подарок.

Конверт не был запечатан, и со своего места я увидела, что в нем — пара листов бумаги, исписанных тем же неразборчивым почерком, и несколько банкнот. Не удалось рассмотреть, сколько. Я почувствовала, как во мне закипает злость. Перед глазами пошли красные круги.

— Папа, зачем ты даешь ей деньги? Твоей пенсии и так еле хватает на жизнь.

— Надежда, ето не имеет к тебе ниякого отношения. Почому тебя так волнует, як я розпоряжаюсь своими деньгами? Или ты думаешь, шо тебе ничого не останеться, га?

— Неужели ты не видишь, что она тебя дурачит, папа? Мне кажется, я должна обратиться в полицию.

Он затаил дыхание. Отец боялся полиции, местного муниципалитета, даже почтальона в форменной одежде, приходившего каждый день к парадной двери. Я напугала его.

— Яка ты жестока, Надежда! Я воспитав бессердечного изверга! Вон з моего дома. Я не хочу — (хочу) — тебя больше видеть. Ты мине не дочка?! — Внезапно он закашлялся. Зрачки расширились. На губах выступила пена.

— Только без мелодраматизма, папа! Ты уже и раньше мне это говорил, не помнишь? Когда я была студенткой, а ты считал меня левачкой.

— Даже Ленин писав, шо етот левацкий коммунизм — детска… — (Кх-кх.) — Детска болезнь.

— Ты назвал меня троцкисткой. Сказал: «Убирайся из моего дома, я не желаю тебя больше видеть!» Но, как видишь, я до сих пор здесь. И по-прежнему выслушиваю весь этот бред.

— Так ты и була троцкисткой. Як и уси твои революционни студенты з их дурацькими флагами и прапорами. Ты хоть знаешь, шо делав Троцкий? Ты хоть знаешь, сколько он убив людей? И як он их убивав? Знаешь? Троцкий був извергом, похлеще Ленина. Похлеще Веры.

— Папа, если бы я даже была троцкисткой, которой я, кстати, не была, все равно очень бестактно было говорить такое своей дочери.

Это случилось двадцать пять лет назад, и я до сих пор помню тогдашнюю обиду, ведь раньше я свято верила в безграничную родительскую любовь. В действительности дело было не в политике, а в том, что он хотел навязать мне свою волю: отстоять свое отцовское право мною командовать.

Тут вмешался Майк:

— Николай, я уверен, вы сказали это не со зла. А тебе, Надежда, нечего ворошить прошлое. Сядьте оба, и давайте поговорим.

У него хорошо получается нас мирить.

Отец сел. Он весь трясся, стиснув челюсти. Я помнила его таким с детства, и мне хотелось стукнуть его или убежать.

— Николай, мне кажется, Надежда права. Одно дело — помочь ей переехать в Англию, и совсем другое — давать ей деньги.

— Ето на билеты. Если она вернеться, ей нужни будуть гроши на билеты.

— Но если она действительно вами дорожит, то придет повидаться с вами перед отъездом, не так ли? Захочет попрощаться, — сказал Майк.

Я молчала. Старалась не вмешиваться. Пошел он к черту, старый дурак.

— Гм-м. Може, оно й так.

Отец казался расстроенным. Прекрасно. Пусть расстраивается.

— Я, конечно, понимаю, Николай, что она очень привлекательна, — сказал Майк. (Что-о? Он понимает? Ладно, поговорим об этом потом.) — Но если она действительно собирается выйти за вас замуж, мне кажется немного подозрительным, что она не желает встречаться с вашими родственниками.

— Гм-м… — Отец никогда не спорил с Майком, как спорил со мной. Ведь Майк — мужчина, и к нему следует относиться уважительно.

— А как же те деньги, которые она зарабатывает на всех своих работах? На билеты их должно хватить.

— Ей треба розсчитаться из долгами. Если я не дам ей гроши на билеты, она може никогда больше не приехать. — На его лице появилась полная растерянность. — А ще я написав ей стихи. И хотев бы их ей прочитать.

Я поняла — и Майк одновременно понял, — что он по уши втюрился. Какой идиот!

— Хорошо, где она остановилась в Питерборо? — спросил Майк. — Возможно, мы заедем к ней домой? — Теперь он был встревожен не меньше моего. И вероятно, заинтригован.

Мы все втроем загрузились в машину. Отец надел свой лучший пиджак и засунул коричневый конверт во внутренний верхний карман, у самого сердца. Он показал нам дорогу, и мы выехали на узкую улочку с рядом однотипных кирпичных домов, недалеко от центра города. Остановились возле дома с калиткой; к дверям вела разбитая щебеночная дорожка. Отец моментально выскочил из машины и побежал по дорожке, сжимая в руках конверт.

Я взглянула на отца со стороны, и меня поразили его старческий облик, сутулая, шаркающая походка. Но глаза у него при этом горели. Он позвонил в дверь. Тишина. Позвонил еще раз. И еще раз. И еще. Звонил все дольше и дольше. Через некоторое время послышался скрежет подъемного окна. Отец с нетерпением вздернул голову. Протянул конверт. Руки у него тряслись. Мы оба затаили дыхание, ожидая увидеть красивую блондинку с огромным бюстом, но вместо нее из окна высунул голову мужчина. На вид ему было лет сорок — с пышной каштановой шевелюрой и в белой рубашке с расстегнутым воротом.

— Проваливай, слыхал? Вали отсюда!

У отца отнялся язык. Дрожащими руками он протягивал конверт.

Шатен не обратил на конверт внимания.

— Ты нас уже достал! Сначала прислал письмо от адвоката, потом доставал ее на работе, а теперь явился домой. Ты вывел ее из себя. Так что теперь проваливай и оставь ее в покое! — Мужчина с грохотом захлопнул окно.

Отец весь как-то съежился и согнулся, застыв на месте. Майк обнял его за плечи и повел обратно к машине. Когда мы вернулись домой, отец почти ничего не говорил.

Майк сказал:

— Мне кажется, Николай, вы еще легко отделались. Советую вам завтра же положить эти деньги обратно в банк и забыть о ней.

Отец смущенно кивнул.

— Считаешь меня повным придурком? — спросил он Майка.

— Нет, что вы! — возразил Майк. — Любой мужчина может потерять голову из-за красивой женщины. — Он поймал на себе мой взгляд и улыбнулся, как бы извиняясь.

Отец немного воспрял духом. Его мужская гордость не пострадала.

— Да, я не хочу больше иметь з нею нияких дел. Ты обсолютно правый.

Было уже поздно. Мы попрощались и собрались в долгую дорогу обратно в Кембридж. Когда уже уходили, зазвонил телефон, и мы услыхали, как отец говорил по-украински. Я не слышала, что именно он говорил, но медлительные, мягкие нотки казались подозрительными. Наверное, нужно было остановиться, прислушаться и вмешаться, но я так устала, что мне хотелось поскорей домой.

— Знаешь, сколько денег было в конверте? — спросил меня Майк.

Мы ехали в сумерках домой и переваривали события прошедшего дня.

— Я видела, что там целая пачка. Возможно, фунтов сто.

— Я заметил сверху пятидесятифунтовую купюру. Обычно в банке не выдают пятидесяток. Там дают десятки или двадцатки. Если, конечно, не снимаешь очень крупную сумму. — Он хмуро и сосредоточенно уставился на извилистую дорогу. — Может, лучше узнать? — Он резко притормозил рядом с красной телефонной будкой. Я видела, как он пошарил в карманах в поисках монетки, набрал номер, снял трубку, опустил монетку и поговорил по телефону. Потом вернулся к машине.

— Тысяча восемьсот фунтов.

— Что-о?

— В конверте. Там была тысяча восемьсот фунтов. Бедный старик.

— Бедный старый дурак! Наверное, это все его сбережения.

— Видимо, ему звонила Валентина и просила перевести деньги на ее счет.

— А почитать стихи не просила? — (Ха-ха.)

— Он пообещал, что завтра же положит деньги обратно в банк.

Мы поехали дальше. Субботним вечером на дороге было мало машин.

Уже опустились сумерки, солнце село за тучи, и небо расчертили странные полосы света. Мы открыли окна, и в нос ударили деревенские запахи — боярышник, бутень и силос.

Мы добрались домой часам к десяти. Майк снова позвонил отцу. Я слушала по второму телефону.

— Просто хотел сообщить вам, что мы благополучно добрались, Николай. Вы точно сможете сходить завтра в банк? Меня беспокоит, что деньги пролежат у вас дома всю ночь. Вы можете спрятать их в надежном месте?