Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Афанасьев Вячеслав Николаевич - Страница 69

69

ВИКТОР ЛУЗГИН

Погиб на фронте в 1945 году. Биографических данных не сохранилось.

226. Моделист

Он по неделям не сидел на месте. Строгал и резал, клал чертеж на стол… И по утрам опилки, стружки жести Мать собирала, подметая пол. И вот стоит модель, его творенье, Готовая для спора с высотой. И всё в ней словно в пушкинской поэме, Где не найдете лишней запятой. {226}

227. Парашютист

Как оживился пионерский лагерь, Когда он, кончив кропотливый труд, Легко раскрыл из розовой бумаги Им сделанный впервые парашют. Рвался из сердца радости избыток, Когда с березы брошенный, шурша, На тонких стропах из суровых ниток Нес парашютик два карандаша… Горит закат, дорогою знакомой, Чуть угловат, медлителен, плечист, Идет, не торопясь, с аэродрома Известный чемпион-парашютист. В его глазах мелькают жест пилота, И купол неба светло-голубой, И шаг с крыла, и тень от самолета, И струны строп, и шелк над головой. А он, рукою волосы откинув, Припомнит лето, лагерные дни, Как сквозь туман, неясные картины Вдруг проплывут из детства перед ним. Он вновь увидит пионерский лагерь, Он вспомнит долгий кропотливый труд И первый свой из розовой бумаги Им сделанный когда-то парашют. {227}

228. Июльское утро

Спит деревня. Синеют пруды, Как мазки на коврах зеленых. Наклонились над рябью воды Лопоухие сучья кленов. На заборе бездельник-петух Горлопанит, зрачками вращая. И кнутищем прохлопал пастух, Полномочия дня возвещая. В поле запахи утра свежи, Чуть дымится туман над лугами, И на пологе убранной ржи Зашуршала стерня под ногами. Вот следы торопливых копыт, До рассвета здесь жнейки жужжали, Спят, откинувшись навзничь, снопы, Как солдаты в степи на привале. {228}

229. «Коль выйдет так, что полем боя…»

Коль выйдет так, что полем боя Идти придется сквозь огни, Давай условимся с тобою На все последующие дни: Во-первых, в трудный час разлуки Не проливать ненужных слез И не ломать, закинув, руки Над русым ворохом волос. И, во-вторых, чтоб трезво, грубо О всех невзгодах мне писать, В час одиночества чтоб губы С тяжелым всхлипом не кусать. Нет, лучше, губы сжав упрямо, Превозмогая в сердце дрожь, Пошли мне, право, телеграмму, Что любишь, что с тоскою ждешь. Пусть будет малость безрассудно: Но там, за далью, за войной. Я буду знать, как в жизни трудно Быть неприкаянной одной. В землянке средь снегов ночуя, Из боя вновь шагая в бой, Я буду, устали не чуя, Идти, чтоб встретиться с тобой. {229}

230. Ненастье на аэродроме

Мы в те дни поднимались болезненно-рано; Подходили к окну… отходили, сердясь. Нм пустыми полями бродили туманы, На дорогах рыжела за клеклая грязь. Ныла страшная осень. Казалось, над миром Провалилося небо. Дожди как беда. Лужи пенились, в ямах былых капониров Зеленела промозглая злая вода. Домино надоело… Все бывали «козлами», Не хотелось читать, а тем более петь. Мы смотрели на мир злыми-злыми глазами. Кисло летное поле — ни сесть, ни взлететь. Был осадок безделья в бунтующих душах, Беспризорными были очки и унты. Самолеты стояли, как заячьи уши, Навострив в ожиданье стальные винты. {230}

231. Командир эскадрильи

Окно… Из марли занавеска, Тесовый старый табурет. Сидит за столиком комэска И молча смотрит на портрет. Собрав между бровей морщины, Чуть-чуть прищурив левый глаз, Видавший сто боев мужчина — О чем он думает сейчас? О чем мечтает, что он хочет, Что он решит не торопясь? А на него безусый летчик Глядит с портрета, чуть смеясь. Глядит курносый мокрогубик, Глядит веселый, озорной… В петлице только первый кубик, И два полета за спиной. {231}

232. «Далекий сорок первый год…»

Далекий сорок первый год. Жара печет до исступленья. Мы от границы на восход Топтали версты отступленья. Из деревень, в дыму, в пыли, Шли матери, раскинув платы. Чем мы утешить их могли, Мы, отступавшие солдаты? Поля, пожары, пыль дорог, Короткий сон под гулким небом, И в горле комом, как упрек, Кусок черствеющего хлеба. {232}