Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 59

— Здоровы, — ответил Мыкин.

— Вы мои дорогие! — расплылся в улыбке подполковник. — Значит, поедете на границу?

— Это наш долг! — с пафосом произнес Митрохин, счастливый, что МВД не связалось с военной прокуратурой.

— Ну тогда пошли со мной!

Подполковник привел их в хозяйственную часть военкомата и выдал друзьям билеты на поезд.

— Вот! И проездные!

Он подтолкнул конверт.

— Два месяца всего, ребята!

— Да мы хоть на год! — пожал плечами Мыкин.

— А что! — хлопнул по столу военком. — Прапоров вам присвоим — и служите себе на здоровье!

— Подумаем, — пообещал Митрохин и протянул подполковнику руку.

Вечером того же дня друзья лежали на полках в плацкартном вагоне и под стук колес думали каждый о своем…

После смерти Айзы Илья пролежал на полу бессознанным несколько дней.

Когда он пришел в себя, то потратил много времени, чтобы забраться на стол, где покоился захлопнутым склепом атлас речных рыб.

Таракан был большой и сильный. Он долго пытался открыть атлас, но тщетно, пока в голову ему не пришла плодотворная мысль. Он попросту стал толкать книгу к краю стола, и в конце концов она рухнула на пол.

Все произошло удачно, и в процессе полета атлас раскрылся птицей и выпустил со своих страниц сплющенную засохшую стрекозу, которая, медленно кружась, словно осенний лист, спланировала на пол.

Илья долго лежал рядом со своей возлюбленной и говорил с нею, как с живой.

— Любовь моя, не знаю, близок ли, далек мой конец? Но всей оставшейся у меня жизнью я люблю тебя, люблю безумно, как если бы взять сто страстных мужчин и сложить их чувства вместе! А и то, пожалуй, мало будет!.. Но, вероятно, Всевышнему так нужно, чтобы я мучился бесконечностью твоих смертей. Только вот не знаю — зачем?.. Должно быть, это не мое дело… Но имею же я право задать вопрос! Зачем?!!

Он плакал. Плакал горько, и не было облегчения в этих слезах. Он был чудом природы — плачущий таракан!

Потянуло из форточки, и легкое тело стрекозы приподнялось с пола и перевернулось, как живое.

А потом Ильясов, сам того не сознавая, стал ее есть. Он поглощал Айзу с хвоста, отрешась от всего на свете. Так маньяки-каннибалы поедают свои жертвы, чтобы соединиться с ними навеки. Татарин вкушал свою Айзу два дня и две ночи, пока от стрекозы не осталось даже слюдяных крыльев. После он наставил бесчисленное количество черных точек на паркете.

А потом он летал. Летал по квартире, нарочно ударяясь о стены и потолок, желая разбиться насмерть. Но панцирь был крепок, и судьбы конец не настал.

Потом он уполз под буфет и заснул там без сновидений…

Поезд прибыл в областной город, где Митрохина и Мыкина встретил военный газик, и каково было удивление друзей, когда во встречающем их они узнали старшину Огрызова, значительно постаревшего, с потной плешью под фуражкой.

Старшина по причине многочисленных прошедших лет не узнал их и вез к погранзаставе молча. Друзья косились друг на друга, с трудом сдерживая смех.

— Чего лыбитесь? — поинтересовался старшина.

Они ничего не ответили, но улыбаться продолжали. Каждый вспоминал тот самый пердунчик и толстый зад, садящийся на него.

— Доскалитесь! — лениво пригрозил Огрызов.

Они прибыли на заставу, где получили обмундирование, свободное время до вечера, а потом заступили на охрану Государственной границы России.

Вскоре, в один из зимних степных дней, им предстояло защитить Родину…

10. СЕМЕН

Володя Синичкин, обладатель мертвого семени, признал своего приемного сына на второй день и о своей неспособности производить детей на свет Божий забыл начисто.

Жена, Анна Карловна, души не чаяла в маленьком Семене и первые три дня не выпускала малыша из рук. На четвертый день ей стало плохо с сердцем и участковый выразил предположение, что ей не по возрасту держать такую тяжесть. Ребеночка взвесили на напольных весах и обнаружили, что масса его составила двенадцать килограмм.

— Вот это грудник! — воскликнул Синичкин. — А зубов-то у него полный рот!

— Да, — согласилась Анна Карловна. — Мальчик развивается стремительно! Акселерация!

На самом деле женщина обостренным материнским инстинктом уже предчувствовала, что с младенцем что-то не то, да и младенцем его назвать было уже трудно. Густые черные волосы спадали прямыми прядями на уши и на лоб, из-под которого смотрели на мир глаза, полные какой-то мудрости. Или так казалось матери…

Участковый во время обеденного перерыва рассказывал майору Погосяну о своих сомнениях:

— Чуднґо как-то — мальчишка растет не по дням, а по часам! Уже волосатый и зубастый! И ходит!..

— Так бывает! — ободрил майор, поглаживая свой живот. — Сейчас такие дети! Брюхо болит!..

У самого Погосяна, как известно, детей не было, и откуда он знал, как все это бывает неизвестно. Но ответ старшего по званию совершенно успокоил Володю, и он продолжал исполнять свои обязанности.

На отделении было два висяка, причем тяжелых. Убийство татарина Ильясова и аналогичное преступление — убийство Кино Владленовны Дикой, воспитательницы Детского дома.

Если считать, что дело Ильясова было почти раскрыто, во всяком случае известны фигуранты, то с воспитательницей обстояло хуже — никаких версий! Девушку похоронили на загородном кладбище, и милиционеры во время похорон прятались за деревьями, надеясь вычислить преступника, — те нередко приходят попрощаться со своими жертвами. Но такового обнаружить не удалось, и гроб забросали стылой землей…

На четвертый день маленький Семен стал разговаривать. Причем он сразу сказал целую фразу:

— Все было бы хорошо, если бы не было так плохо!

Анна Карловна чуть было не упала в обморок, а Володя Синичкин, наоборот, воспринял сына вундеркиндом, способным добиться в жизни более примечательной судьбы, нежели он, капитан милиции.

На пятый день Семен весил уже двадцать килограмм, самостоятельно встал к завтраку и поел с аппетитом, поддерживая при этом содержательную беседу с отцом.

— Ты мой отец, и я тебя ценю! — произнес мальчик, хрустнув огурчиком.

— За что же ты меня ценишь? — поинтересовался Синичкин. — Ведь ты обо мне ничего не знаешь!

— Мне достаточно, что ты мой отец, и именно за это я тебя ценю.

Володе стало очень приятно. Его еще никогда не превозносили.

— Я тебя тоже люблю! — признался участковый.

— Я о любви не говорил, — покачал головой Семен. — Я о человеческой ценности.

— Так значит, ты меня не любишь?

— Ты как женщина говоришь — любишь или не любишь, когда существует множество других оттенков человеческих чувств.

Анна Карловна слушала их разговор, и ей было не по себе до холодности в желудке.

— Каких, например? — поинтересовался Володя.

— Например, нежность, уважение…

— Родителей необходимо любить! — рек Синичкин.

— Кто это так сказал?

— Это говорю я, твой отец!

Мальчик откусил от бутерброда с колбасой.

— Хорошо, — ответил он. — Я подумаю. Но все же мне кажется, что уважение к родителям гораздо важнее, чем любовь! Любить нужно детей, мужчине необходимо любить женщину, а женщине — мужчину! Родителей же надо уважать!

У Анна Карловны началась истерика. Сначала она завсхлипывала, а потом завыла в голос. Ей было совершенно непонятно, более того, в голове все перемутилось от того, как ее муж разговаривает о таких умных вещах с ребенком пяти дней от роду!

Володя с неудовольствием поднялся из-за стола и отвел жену в спальню, где уложил в постель, накапав в рюмочку валокордина.

— Да как же так! — всхлипывала Анна Карловна.

— А так! — ответствовал муж. — Акселерация! Мальчик гением, может быть, вырастет!

— Ах, не нужен нам гений! Хочу обычного ребенка!

— Эгоистка! — рассердился Синичкин. — Лежи тут!

Он вернулся на кухню к сыну и сказал, что тоже подумает над его словами.

— Спасибо, — поблагодарил мальчик.