Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 60

— На здоровье, — ответил Володя.

В голове Синичкина родился план вызвать представителя Книги рекордов Гиннесса и запечатлеть на камеру такое выдающееся его дитя. Но как доказать Жечке Жечкову, что мальчику действительно всего пять дней от роду?.. В этом состояла главная загвоздка…

— Ах, не нужно никакой шумихи по моему поводу! — сказал маленький Семен.

— Я не хочу славы. Слава — блеск самовара в лучах вечернего солнца. Она неплодо-творна и разрушает организм до основания. Скромность — вот что созидает душу, оттачивая ее грани.

Синичкин оторопел от того, что сынок прочитал его мысли, но постарался виду не подать и опять пообещал, что подумает над словами Семена.

— Еще колбаски хочешь? — поинтересовался капитан.

— Спасибо, я сыт. Мне кажется, что нельзя в еде переусердствовать, так как сытый желудок — это колыбельная для мозга.

Участковый поперхнулся холодной котлетой и взялся за стакан с чаем в тяжелом подстаканнике. Обычно он подслащивал напиток тремя ложками сахара, но на этот раз решил обойтись одной, да и то без верха.

— Тяжело мне, сынок! — почему-то сказал Володя. — Преступления не раскрываются!..

— Значит, не там ищете, — ответил мальчик. — Все преступления раскрываются, только десятилетия могут пройти, или жизни.

— Девушку убили. Красавицу!

— Жаль.

Синичкин вдруг заметил, что волосы Семена, к началу завтрака отросшие до ушей, сейчас закрыли их полностью.

Эка, диво! — воскликнул участковый про себя. Но сейчас же вспомнил, что и с ним случаются всякие дива, например, ноги светятся!

— Твои ноги — живородящие! — объяснил маленький Семен, опять прочитав мысли отца. — Твои ноги рождают чужие судьбы, о которых тебе неведомо, но которые тесно с тобой переплетены. Ты проводник, отец!

— Проводник чего?

— Воли.

— Чьей?

— Воля может быть только одна. Божья!

Володя перекрестился, но получилось у него это слева направо и почему-то двумя перстами.

Слышащая разговор Анна Карловна находилась в постели в крайнем замешательстве и все время хотела потерять сознание, так как для нее весь диалог казался сверхъестественным и устрашающим.

— А ты кто, сынок? — спросил Синичкин.

— Твой сын.

— Ты тоже проводник?

— Каждый проводник.

— А чего ты проводишь?

— А я пока не знаю. Я слишком мал.

— Ах, сынок! — мечтательно воскликнул Володя. — Как бы я хотел, чтобы твоя судьба была удачливее, чем моя! Чтобы ты достиг всего, чего сам захочешь, и чтобы мы с мамой гордились тобой!

— Я постараюсь, папа. Но у меня никогда не получится рождать жизни, тем более по многу раз!

— Твой талант обнаружится в другом! Не сомневайся! Никогда нельзя терять надежды! Ты еще слишком молод!

Анна Карловна все же потеряла сознание.

Володя Синичкин услышал треск и обнаружил, что рубашка сына разошлась по шву, оттого что плечи его раздались вширь.

— В школу тебя надо определять! — решил участковый. — Пора!

Семен как-то странно посмотрел на отца, но в ответ ничего не сказал, лишь жалостливо взглянул вдруг посеревшими из голубых глазами.

Володя поежился, закончил завтрак, глотнув несладкого чая, и сказал, что обязан отправляться на работу.

В обеденный перерыв он опять разговаривал с майором, повествуя начальнику о мудрости сына, о его философском построении души, на что Погосян искренне радовался, потирая живот.

— Ай, молодца! — Он имел в виду сына Синичкина. — Молодца!

Потом начальник вдруг загрустил и опять проговорил, что скоро умрет, чем рассердил подчиненного.

— Нельзя так говорить! Это Богу противно!

Погосян опешил.

— А что, на все воля Божья! — наехал Синичкин круче. — Никто не знает, близок ли, далек его конец! Вон на Магистральной улице чемпион мира по штанге в ларьке пивом торговал, гора мышц, здоровье, как у быка, так обвалился балкон на десятом этаже и сплющил ларек вместе с чемпионом. Диалектика!

— А у меня живот — комок невров! — почему-то вспомнил Погосян. — Скоро Новый год.

— Скоро.

— Завтра Карапетяна выпускают.

— Прижился язык?

— Прирос. Только чересчур длинный. В рот не помещается!..

Появился Зубов. Он сплюнул на пол семечковую кожуру и сообщил:

— Мою Василису Никоновну в больницу забрали. Нервный криз. Во как!..

Было совсем непонятно, расстроен армянин или нет, но офицеры посочувствовали коллеге и предложили ему покушать долмы и хошломы. Прапорщик согласился и доел все, что оставалось на столе. Потом он громко икнул, на что майор Погосян неожиданно разозлился и за-орал:

— Что, гады, расселись!!! У нас два убийства, а вы тут о детях и женах беседы ведете!

Начальник попытался было встать, но живот задел за край стола и некоторая посуда соскользнула на пол. Прогремело металлическими приборами и разбившимся стеклом.

— А-а-а, ядрена мать! Кто убил татарина Ильясова?!! Тебя спрашиваю, Синичкин?!! Говорить, не молчать!!!

— Так… — участковый опешил на мгновение, но потом доложил четко: — Татарина Ильясова лишили жизни Митрохин, его сосед, и Мыкин — дружок Митрохина! Есть протокол с признаниями!

— А где преступники? — взвизгнул Погосян.

— А преступников нету! В бегах!

— Розыск объявили?

— Местный — да! — ответствовал капитан.

— А всероссийский?

— На то команды не было!

— Ах е!.. — далее майор Погосян перешел на армян-ский язык, и чем дольше продолжалась его эмоциональная тирада, тем светлее становилась черная физиономия прапорщика Зубова-Зубяна.

— Понял, — отозвался Синичкин. — Объявляю всероссийский!

Он поднял трубку телефона и сказал несколько слов дежурному.

— А ты что встал!!! — оборотился с ненавистью к Зубову Погосян. — Кто прикончил Кино?!!

— Из всэх ыскусств для нас важнейшым является кыно! — неожиданно с армянским акцентом продекламировал Зубов и сплюнул семечковую шелуху на пол.

— Ах ты скотина! — завопил Погосян во весь голос. — Издеваться!!! Опять, армянская морда, в старшины у меня пойдешь! Не посмотрю, что супружница твоя в больнице! В рядовые!!!

Многоярусный нос Зубова поник.

— А я тогда уйду из органов. Ни денег, ни уважения!

— Нет, братец, — прошипел майор. — Ты не уйдешь, тебя попрут! А опосля даже вневедомственная охрана плюнет тебе в харю!

— Зачем так, — робко вмешался Синичкин.

— А тебя, жирноногий, не спрашивают! — потерял контроль майор. — Я вас всех!.. Я вам!.. — Он поперхнулся и вдруг сник, опустив голову на грудь.

Синичкин приблизился к начальнику и погладил его по плечу.

— Ничего, — тихо проговорил капитан. — Со всеми стрессы случаются.

— Да-да, — подтвердил Зубов и потер майору другое плечо.

И здесь майор Погосян заплакал. И плакал он так отчаянно, с открытым ртом, с текущей из него слюнкой, что у подчиненных защемило в сердцах грустной музыкой, а в глазах защипало подступающим морем. Они посмотрели друг на друга и отвернулись.

И тут дверь в кабинет открылась и вошел лейтенант Карапетян. Глаза его лучились радостью, а сожранные пираньями бакенбарды начали отрастать по новой. Вот только язык во рту не умещался и стремился на волю, словно змея какая.

— Уыыау! — поприветствовал Карапетян, не замечая унылого настроения офицеров. — Ууууиииооаа! — засмеялся выздоровевший, чем вызвал у скорбящих неприятное чувство.

— Тебе чей язык пришили? — поинтересовался Зубов, потирая правый глаз, чтобы отступило море.

— Оооой, — ответил лейтенант.

— Как же, твой! Собачий это язык! Вишь, синий с розовым!

Лицо Карапетяна побледнело.

— А ея ую! — прошептал он и потянулся к кобуре.

— Прости, ошибся! Только не убивай! Язык не собачий, а поросячий!

Синичкин бросился на руку Карапетяна, которая уже сжимала «Макарова», а Зубов демонстративно стал анфас, мол, стреляй, сука!

Погосян внимания на инцидент не обращал, а был погружен в себя, как в нирвану.

— Приказываю убрать оружие! — крикнул Синичкин. — Или докладную в прокуратуру!