Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 64

— Понимаю, — ответил Погосян, и во взгляде у него погасло. — Я пойду?..

Семен кивнул…

К пяти часам возле человека-дерева появилась женщина.

— Меня зовут Василиса Никоновна, — представилась она.

— Рассказывайте, — предложил человек-дерево.

— Удобно ли… — женщина закраснела лицом, как китайский фонарик. — У меня вот какие проблемы… — Она все никак не могла собраться, а потому переминалась с ноги на ногу, как будто ей срочно нужно было в туалет.

— Я вас слушаю…

Наконец женщина собралась с духом и, утирая с височков пот шелковым платком, начала:

— Вы такой молодой… Впрочем, ладно… Видите ли, мой муж очень страстный человек. Сначала я не была такой страстной, но он во мне разбудил невероятный огонь… Но, конечно, со временем… Понимаете?

— Нет, — честно признался Семен.

— Я боюсь, что его страсть, ну страсть моего мужа, со временем истощится…

— У всех у нас есть дно. Надо надеяться, что дно вашего мужчины, как впадина дна морского.

— А что делать мне, если оно окажется дном какого-нибудь ручья? С моим огнем?.. Женщины по-другому устроены, нежели мужчины…

— Через девять месяцев вы родите ребенка, и весь ваш огонь пойдет на него… Это не та причина, по которой стоит волноваться.

— А мой муж станет генералом? — вдруг спросила Василиса Никоновна.

Семен опешил от такого вопроса и ответил с внезапной страстью, что прапорщик Зубов никогда не станет генералом, более того, он не дослужится и до капитана, а ждет его совершенно другая карьера.

— Какая? — удивилась Василиса Никоновна.

— Он станет священником в маленьком армянском городе.

— Я не поеду в Армению! — вскричала женщина.

— Нужно следовать за мужем!

— Да?

— Да! — твердо ответил человек-дерево.

— Но если вы такого мнения…

— Да, я такого мнения.

Василиса Никоновна открыла сумочку, вытащила из нее горсть чего-то и бросила на землю, к самым корням нового русского пророка.

— Что это? — вскрикнул от неожиданности Семен.

— Вы не волнуйтесь! Это хлебные крошки! Хорошо, когда возле хлебного дерева курлыкают голуби.

— Здесь нет голубей! — удивился человек-дерево. — Здесь Ботанический сад!

— Жаль, — развела руками женщина и пошла своей дорогой, совершенно удовлетворенная.

А еще Семена посетил бывший и.о. начальника военного госпиталя, бывший ассистент недавно скончавшегося профессора. И.о. оглянулся на Василису Никоновну и подумал, что внешность этой женщины ему знакома, но где и когда он мог видеть ее — ничего этого врач припомнить не мог.

— Мне обязательно верить в Бога, чтобы разговаривать с вами?

— Совсем нет.

— Сколько у меня есть времени? — поинтересовался медик.

— Смотря о чем вы хотите спросить.

Бывший и.о. задумался на мгновение, а потом спросил с важным выражением лица:

— Будет ли война?

Семен удивился:

— В какой перспективе вы ставите вопрос?

— В ближайшей, естественно.

Человек-дерево задумался и ответил, что война будет, но она случится вдалеке от важных русских городов и будет столь краткосрочна, а жертвы в ней будут столь малы, что только одна-две газеты про нее напишут, да и то — заметки.

— Вот и я думаю, что война должна случиться! — с героическим запалом произнес и.о.

— Вам в ней нечего будет делать. Боевые действия продлятся всего три минуты.

— Ха-ха! В современных условиях трех минут будет достаточно, чтобы уничтожить половину планеты! Я-то знаю, я — военный врач!

— В войне погибнут три человека. Так что успокойтесь!

— С чьей стороны будут потери?

— С обеих. Погибнут двое русских.

— Значит, мы войну проиграем… — медик задумался. — Как вам удается перерабатывать земельные соки? Ведь вы же человек!

— Это неподконтрольно мне, — ответил Семен. Видно, что вопрос был ему не совсем приятен.

— Значит, есть то, что вам не удается контролировать?

— Мне многое недоступно.

— Это радует, что вы столь критичны по отношению к себе. — Бывший и.о. потер ладони, словно они у него замерзли. — А кто, простите великодушно, позволил вам говорить людям то, в чем никто не может быть уверен?! Вы программируете людей! И не удивительно, если с ними случится то, что вы беретесь предсказывать! Я буду непременно ходатайствовать, чтобы вам запретили эту практику!

— Я — не практикую!

Семена позабавил такой напор незнакомого человека и странная злоба, черпающаяся неизвестно из каких сокровищниц организма. А потому он сказал, чтобы умерить ее:

— Вы же в сущности добрый человек! Если бы ваша мать, когда вам было двенадцать лет, не дала вам пощечину во дворе на глазах друзей и девочки, которая вам нравилась, то, вероятно, вы бы выросли в прекрасного человека. А медик вы и так превосходный! Так что, когда выйдете из сада, то посмотрите на небо, вдохните поглубже воздуха и улыбнитесь всему миру! И произойдет чудо! Вы зацветете заново!.. И сходите на могилу к нянечке Петровне, ведь она столько лет проработала в вашем госпитале!

— А что, разве она умерла? — вздернулся и.о.

— Несколько дней назад.

Бывший и.о. вдруг сел на землю, взял в руки свою голову и заплакал. Он заплакал так горько, что Михалыч, дежуривший неподалеку, удивился глубине такого переживания. Еще садовник подумал, что так плакать могут только от чужого горя, совсем не от сообщения о близкой смерти самого плакальщика — в таких случаях обычно льют слезки тихо и обреченно. Этот же рыдал в голос, открыв рот настежь, словно ворота!

А слезы-то как брызжут! — подивился Михалыч. — Как из шланга дырявого!

Семен не мешал и.о., пока тот выплачется. Он даже не охнул, когда на плечах треснула рубаха, показывая в прорехе образование из коры.

Наконец, всхлипывания медика прекратились. Он встал на ноги, посмотрел по сторонам, как будто пьяный, и пошел неровно прочь.

— Чего это он? — полюбопытствовал Михалыч. — Как баба какая!

— Нарыв прорвался, — объяснил Семен. — Зрел, зрел всю жизнь, а теперь вот прорвался. А мог и не прорваться вовсе!

— Ты всяк нарыв прорвешь! — полизоблюдствовал садовник. — Водички подлить? — Он услужливо поднял тяжелую лейку и приблизился к человеку-дереву.

— Знаешь, Михалыч, как бывает интересно! — вдруг сказал Семен.

— Нет, не знаю, — ответствовал старик, обильно поливая говорящее дерево.

— Ишь, сакуру задушил совсем!..

— Ты помнишь Ольгу?

— Какую Ольгу? — удивился Михалыч и задрал голову на Семена.

— Олечку? Ну помнишь, которая с тобой жила, когда вам было по двадцать? Ты еще сбежал от нее, когда она на третьем месяце беременности была.

Михалыч сел прямо на землю.

— А ты откуда знаешь?

— Не в том дело! Умерла она несколько дней назад, твоя Олечка! А все звали ее Петровна. Нянечкой в военном госпитале она работала, отца моего выхаживала. А вот этот, — Семен кивнул головой в сторону ушедшего и.о., — этот выгнал ее с работы, оттого она и умерла.

Михалыч продолжал сидеть на земле. Воспоминания всколыхнулись в нем, и в душе стало мокро, как будто он себя из леечки полил. Милое Олечкино лицо всплыло солнечной радостью, большими серыми глазами и вздернутым носом, и садовник задышал быстро-быстро, затем было представил Олечку старой, но у него ничего не получилось, попытался вообразить ее мертвой, но от этой затеи у него заскулило в животе голодным псом. Еще Михалыч оглядел свою жизнь, в которой были и Катеньки, и Леночки, и всякий другой разномастный женский род, только вот ребеночка так и не случилось в его жизни и предстояло умереть в одиночестве.

Старик хлопал сухими глазами и смотрел на человека-дерево, во взгляде которого воцарилось обычное спокойствие и безразличие.

— Во как! — крякнул Михалыч. — А родила она тогда?

— Кто? — не понял Семен, отвлекшись мыслью на что-то другое.

— Да Ольга же! — раздражился садовник.

— Мальчика… Впрочем, он умер малолетним.

— Ах! — вскрикнул Михалыч, и было родившаяся в нем надежда на обретение родной плоти скончалась в мгновение бабочкой-однодневкой, оставив лишь привкус чего-то сладкого, но до конца не распробованного. — Ах!..