Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 65

— Давай следующего!

А следующими оказались Володя Синичкин и жена его Анна Карловна. Представ перед человеком-деревом, они сначала не узнали сына и стояли скромно, словно чужие.

— Здравствуйте, папа и мама! — поприветствовал Семен.

Супруги встрепенулись и пристально посмотрели на «нового русского пророка».

— Ты?!! — вскричал участковый.

— Я, папа.

— Что ж ты даже не позвонил! — посетовал капитан и толкнул супругу в бок.

— Погорячилась я, — призналась Анна Карловна. — Затмение на меня нашло. Простишь, сынок?

— Да нет у меня зла на вас! Вы же родители мои!

— Позвонить все-таки мог! — не унимался Володя.

— С места не могу сойти, — оправдался Семен. — Врос, понимаешь ли!

— Предназначение свое выполняешь?

— Да.

— Деревом становишься?

Семен вскрикнул. Кора подошла к самой шее, мешая человеку дышать. Кадык ходил взад-вперед, больно ранясь о крепкую древесину.

Сердобольная Анна Карловна было бросилась с надушенным платочком подтирать кровавую юшку, но Михалыч цыкнул на нее так, что она осеклась на полпути и чуть было не упала.

— Ты, говорят, сынок, мудрые пророческие вещи народу говоришь? — обратился к Семену Синичкин.

— По мере возможностей своих.

Володя зачем-то открыл кобуру, а потом опять ее за-крыл.

— Вот, мать твоя вопрос имеет. Дурацкий, конечно!

— Говори, мама.

Анна Карловна поправила прическу и спросила:

— Сынок! У меня родятся дети?

— Нет, мама, — ответил человек-дерево.

— Я так и знала! — Анна Карловна приложила надушенный платочек к глазам.

— Мы всегда это знали! — с еле заметным раздражением напомнил Синичкин.

— Есть такой Детский дом номер пятнадцать. Пойдите туда и возьмите себе на воспитание девочку или мальчика, вырастите, и тогда вы умрете, благословленные их любовью и благодарностью!

Семен опять вскрикнул. Кора перекрыла ему кадык, и он стал задыхаться.

— Идите, — прохрипел человек-дерево. — Мне совсем немного осталось! И послушайте меня, возьмите ребенка!

— Да что же это происходит! — взвыла Анна Карловна, наблюдая за агонией своего мальчика.

Синичкину тоже было не по себе, и он опять открыл кобуру, а потом закрыл.

— Идите, идите!

Михалыч подтолкнул родителей к выходу.

— Я сам о нем побеспокоюсь! Идите, идите!..

Приговаривая так, он довел супругов до выхода, объ-явил, что прием закончился, и запер дверь.

— Как ты? — спросил старик.

— Умираю, — ответил человек-дерево. — Кора душит…

— Может, ее топориком? — предложил Михалыч.

— Это плоть моя, а ты — топориком!..

— Давай-ка стамесочкой оттяну.

Садовник проворно подбежал к человеку-дереву и просунул железное жало между кадыком Семена и куском толстой коры. «Пророк» задышал лучше.

— Ты кто? — спросил Михалыч, со всем серьезом за-глядывая в затухающий взор дерева. — Божий человек, или как?

— Не знаю, — ответил Семен и закашлялся. — Надеюсь, что Божий!..

— Ну-ну… Полить водичкой?

Человек-дерево не ответил.

— Ну скажи, — неожиданно взмолился садовник. — Сколько мне еще жить?!!

Семен открыл глаза, моргая ими, чтобы не мешал соленый пот, и посмотрел на старика. И было в его взгляде столько неподдельной тоски, столько трагедии, что Михалыч невольно отвел свои бесцветные глаза и почти раскаялся в вопросе, заданном умирающему.

— Когда я умру, — прошептал Семен, — когда я умру, на моих ветках вырастут хлебные плоды. Ты их сорви и раздай по кусочку кому сможешь. Только не жадничай, пожалуйста!

— Как скажешь, родимый! — пообещал старик. — Как только за сакуру отчитываться?..

Далее Михалыч наблюдал, как древесная кора наконец перекрыла кадык, который, дернувшись в последний раз птичкой, угомонился навеки. Глаза еще вращались, но не было уже в них осмысленности, не было глубины. Они обмелели, будто после засухи.

Вслед за кадыком кора обняла щеки «нового русского пророка», затем добралась до носа, а в конце замкнулась крепкими объятиями на затылке человека-дерева. Человека больше не было, осталось одно дерево. Затем Михалыч с большим удивлением увидел, как на дереве распустились почки, зазеленел, словно в убыстренной съемке, лист, ловко сформировался плод и в считанные минуты созрели настоящие хлебы.

— Надо же! — развел руками Михалыч.

Старик выудил из походного чемоданчика секатор и в несколько движений срезал плоды. Булки пахли так вкусно, что садовник не удержался и куснул от одной. Через минуту он был вынужден схватиться за пах, так как впервые за последние пятнадцать лет испытал прилив мужской силы.

— Вот это хлебушек! — радовался он.

Впрочем, мужская сила нарастала, мутя сознание, и Михалыч, дабы не случился конфуз, достал из штанов мужской орган и обильно пролился семенем под сухую сакуру.

— Ух ты! — оценил старик, утирая с лица пот.

Облегчившись, он оборотил свой взор на хлебное дерево, которое стояло сухим, с облетевшей листвой. Ни-что не напоминало, что когда-то это умершее растение было человеком, и Михалыч даже на мгновение прикинул, не было ли все происшедшее продуктом массовой галлюцинации.

А тем временем зацвела сакура.

— Слава Богу! — перекрестился Михалыч. — Хоть по шапке не дадут!

Старик достал из чемоданчика пилу и в пятнадцать минут спилил хлебное дерево под самый корень. Затем он расчленил ствол еще на несколько частей, уложил все это на тележку и увез отходы в подсобное помещение, где находилась печка, в которой сжигали всяческий ненужный древесный хлам.

Михалыч засунул в огонь распиленные чурки и удивился, как те мгновенно занялись синим пламенем и сгорели в считанные секунды безо всякого треска и запаха.

— Во как! — одобрительно крякнул садовник.

Но все же он оставил от хлебного дерева один брусок на память, решив из него сделать что-нибудь наподобие табуретки в кухню.

Идя домой, Михалыч, как и завещал ему человек-дерево, пытался на улице раздавать прохожим куски хлеба, но люди чурались его, как чумного.

Уже подходя к своему дому, старик задумался, что делать с такой прорвой мучных изделий, как вдруг увидел на снегу исхудалых голубей и решение пришло само собой.

Он неутомимо крошил хлеб на снег, с удовлетворением наблюдая, как со всех окрестностей слетается всякая птичья нечисть, как жадно птичьи клювы раздирают мучную плоть. Сизари запрыгивали друг на друга, стараясь выхватить друг у друга корм, топча спины более удачливых собратьев. Хитрые воробьи ухватывали куски и улепетывали что есть силы в какое-нибудь укрытие, чтобы там спокойно насладиться необычайно вкусной едой.

Один из хромых голубей, после того как наклевался вдоволь, почувствовал в своей изувеченной лапе изменения и смело ступил на нее. Она не подломилась, как обычно, а удержала тучное тело птицы.

В этом году у хромоногого голубя впервые за послед-ние пять лет будет потомство!

Михалыч было подумал оставить небольшой кусочек себе, памятуя о том, какое воздействие хлебный мякиш произвел на его силу, но резонно заметил, что в его годы такая сила ни к чему, весеннее бурление отвлекает от раздумий на серьезные темы.

Последнюю булку он выкинул не глядя, взвалил пенек, оставшийся от Семена, на спину и потащил ношу к дому.

Он установил деревяшку, как и предполагал, на кухне, вскипятил чай и открыл форточку для прохлады.

Прихлебывая индийский, сидя на новом табурете, старик невзначай взглянул на небо. Из-за серой тучки на него смотрело улыбающееся лицо Оленьки, с серыми глазами во все лицо и вздернутым носиком.

— Ты что там делаешь, Михалыч? — спросила из-под тучки девушка.

— Оленька!.. — прошептал Михалыч.

— Ну что же ты! — смеялась юная Петровна. — Иди же сюда!

— А! — только и сказал старик.

Его тело обмякло, привалилось к стене сахарным кулем, рот открылся, и из него розовым парком что-то вылетело. Это что-то лениво скользнуло в форточку и не торопясь устремилось к небесам. Там это розовое залетело за серую тучку, и небеса сомкнулись…