Родичи - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 20

– Я вас умоляю. – Руки Ахметзянова потели, увлажняя сухую кожу студента Михайлова. – Умоляю вас! Давайте позаботимся о человеческих душах. Это преступление перед Богом – не использовать талант, гений, даденный Им! Вы просто обязаны делать то, что я вам говорю, иначе умрете с голоду!

Студент Михайлов забрал свои ладони из рук прозектора, сделал несколько шагов в сторону и машинально накинул на лицо Алехи простыню.

– Мне надо подумать…

– Отныне я за вас думать стану! – Ахметзянов поднялся с колен. – Дело решенное!.. Вы в Москву ехали?

Молодой человек кивнул.

– В Москву вы и поедете! Но вместе со мной! После этого восклицания разговор прервался минут на двадцать, а затем патологоанатом заговорил тихо:

– К черту все… Надоело… Здесь один гений – Боткин… А я тоже хочу что-то важное сделать в жизни, чтобы в людях воспоминание оставить… Я люблю в жизни только балет, я понимаю только балет… Моя мать умерла балериной…

Он сидел на подоконнике и курил свою папиросу. Дым от нее тянулся к оштукатуренному потолку и таял. Было тихо и грустно…

– Я поеду с вами в Москву, – вдруг произнес господин А., студент Михайлов.

– Я знал, – с решимостью в лице ответил Ахметзянов. – Надо собираться.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть! – Прозектор кивнул на каталки, покрытые простынями. – С этими только разобраться надо!

– Да-да, Роза, – вспомнил студент Михайлов.

– С вашей Розой все понятно! Я уже написал заключение: скончалась от травм, несовместимых с жизнью!

Тут прозектору пришла в голову простейшая мысль:

– А пусть другие разбираются! Я здесь двенадцать лет ковыряюсь! – Он подошел к шкафу, достал из него вешалку с пальто, а студенту Михайлову предложил телогрейку. – В Москве разживемся дубленочкой, – уверил. – Одевайтесь!

Шагая по длинному звучному коридору больницы, Ахметзянов говорил, что прежде они заедут к нему домой, возьмут деньги, документы, всякие необходимые мелочи.

– Побреемся на дорожку!

– Мне не надо.

– Не растет?

– Нет.

– Везет, а мне приходится по два раза на дню. Они сели в старенький «москвич», о котором прозектор с гордостью объявил: «Мой!» – и поехали по ночному городу. Автомобиль часто заносило, и студент Михайлов поинтересовался, не опасно ли ездить на таком транспорте.

– Уж не опасней, чем на вашем поезде! – И расхохотался.

– Почему вы смеетесь? Столько людей погибло!

– Извините, привычка к смертям.

Ахметзянов более не острил и не имел на это времени, так как автомобиль уже затормозил возле мрачной пятиэтажки. Поднявшись на второй этаж пешком, они оказались в крохотной однокомнатной квартирке, от пола до потолка заваленной всевозможными изданиями о балете. Здесь была как периодика, так и фундаментальные труды на иностранных языках. Журналы, проспекты, альбомы, старинные афиши грудились и на кухне.

Из-под одной из таких куч Ахметзянов извлек конверт, в котором, по его ощущениям, должно было находиться достаточно денег на бензин и первые гостиничные дни в Москве. Из шкафа в чемодан перекочевал коричневый костюм, а еще один, серый, был предложен молодому человеку.

– Надевайте, а то вас на первом посту, как кильку из банки, выковыряют!

– Да ведь короток же!

– Не до жиру!

Студент оделся, прозектор защелкнул замки чемодана, вздохнул и сказал:

– Сядем на дорожку!

Они сидели достаточно долго, потому что в процессе сидения Ахметзянов неожиданно вскочил, схватил с серванта фотографию женщины, выломал ее из рамки и, бережно уложив в нагрудный карман, вновь сел.

– Мать, – пояснил. – У вас есть мать?

– Я же говорил вам, что утерял память!

– Да-да, вспомнил…

И они поехали.

Проехали мимо здания больницы, на которое Ахметзянов почему-то перекрестился; миновали площадь, в сторону одного из зданий патологоанатом плюнул. Когда достигли таблички с названием «г. Бологое», перечеркнутым красной полосой, прозектор затормозил, вылез на холодный воздух и, поклонившись трижды, матернулся по-простому. Потом влез обратно в тепло и, нажав на газ, почему-то сказал:

– Вот так вот, господин А…

Некоторое время они ехали молча. Ахметзянов думал о превратностях судьбы и настроений. Еще несколько часов назад он не предполагал ничего, что может потрясти размеренность его существования, например, о превращении его патолого-анатомической личности в балетмейстера мирового уровня. Всего лишь пару часов назад его душа была охвачена сладостным предвкушением успеха, которое живет в желудке (так думал прозектор), а сейчас от предвкушений не осталось ничего, лишь испуг пришел на смену да сонливость давила на веки.

«Однако машину вести следует аккуратно», – подумал будущий Дягилев и поинтересовался у «Нижинского», умеет ли тот управлять авто, на что «звезда» ответил обычной своей отговоркой про потерю памяти.

Ахметзянов вздохнул и вдавил педаль газа в пол.

Они ехали медленно, почти на каждом милицейском посту их останавливали и тщательно проверяли документы. Что самое странное – трясли только Ахметзянова, а молодого человека, казалось, даже не замечали. Спрашивали, почему двигаются ночью, и согласно кивали в ответ на объяснения, что ночью сподручней, машин мало, а следовательно, и риску меньше.

Километров за двести до столицы Ахметзянов затормозил «москвич» и, сказав, что надобность торопит его в лесок, выскочил из автомобиля.

– Давайте! – крикнул он. – Вам тоже необходимо облегчиться.

Студент Михайлов сначала отказался, а когда прозектор скрылся в соснах, выбрался из теплого салона, выдохнул и вдруг побежал в лес.

Если бы кто видел бег господина А., то, вероятно, сравнил бы его с бегом животного, причем какого-нибудь парнокопытного. Он с легкостью перепрыгивал сугробы и нагромождения валежника, потом внезапно остановился как вкопанный, перестал дышать и принялся слушать лес.

Постепенно его ухо различило скрип снега, а глаза, привыкшие к ночи, выхватили из черноты человеческий силуэт со злобно поблескивающими глазами. На плече человек тащил что-то длинное и очень тяжелое.

На мгновение черное небо разошлось, и на верхушки сосен просияло полной луной. Силуэт остановился и, не снимая с плеча тяжести, провыл в атмосферу:

– Аааууыыы!!!

Студент Михайлов сделал шаг вперед.

– Ну что же вы? – укоризненно спросил он. – Как так можно!

Злобное сверкание глаза на миг погасло – его прикрыло толстое веко. Человек крутанулся вокруг своей оси, ударяя рельсом по дереву. Словно колокол загудел по лесу.

Студент Михайлов еще на один шаг приблизился к незнакомцу, и тот ощерился зверем, показывая клыкастую пасть с длинным языком.

– Ведь столько людей погибло!

Злобный крутанулся в другую сторону, ударив молодого человека тяжелым металлом по груди. Студент Михайлов отшатнулся, затем, кашлянув, вновь сделал шаг вперед.

– Я вас не понимаю, честное слово! – произнес он, сплюнув на снег кроваво.

В сей момент луна закрылась течением зимних туч, и стало черно. Пульсирующе поблескивал злобный глаз, и слышалось прерывистое дыхание.

– Стыдно все это! – проговорил студент Михайлов.

– Ааааууыыы-ы-ы-ы! – завыл человек. – Ааа-уаауыыыыы! – и кинулся со всех ног в непроходимую чащу.

Молодой человек не хотел преследовать уносящего рельс. У него болело в груди, но он терпел и даже не стонал. От такого удара должны быть поломаны как минимум ребра.

К автомобилю студент Михайлов ланью не скакал, а возвращался шагом.

Надо сказать, что, выйдя к шоссе, он чувствовал себя уже значительно лучше. Зачерпнул горстью снег и утер кровь с нижней губы.

– А говорили, не хотите! – хмыкнул Ахметзянов, когда молодой человек уселся в теплый автомобиль. – Ничего себе не отморозили? Хотя зачем балеруну… – Тут прозектор через зеркало заднего обзора поймал взгляд студента Михайлова и почувствовал огромный стыд, настолько огромный, что у него самого словно холодом окатило все мужское.

– Простите, – произнес он сдавленным голосом и нажал на газ.