Родичи - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 21

Всю остальную дорогу молодой человек провел с закрытыми глазами, хотя, как чувствовал Ахметзянов, не спал.

– Шереметьево проезжаем! – зачем-то сообщил патологоанатом. – Самый крупный на территории России аэропорт… Химки… Город такой…

На въезде в столицу их остановили и учинили допрос.

– Зачем в Москву? – спрашивал капитан без лица, которое было надежно упрятано в огромный цигейковый воротник.

– Надо, – ответил Ахметзянов.

– Я тебе дам «надо»!.. – Голос капитана засобачил, а руки всунули в кабину дуло «АК», которое как раз пришлось на уровне виска прозектора. – Какого х… в Москву!!!

– Сколько? – Патологоанатом полез в карман за деньгами.

– А мне не надо! – рявкнул капитан, и из воротника высунулся сизый нос.

– Ты у меня на морозе стоять будешь, ждать, пока лаборатория прибудет медицинская. Ты же пьяный, сволочь!

В эту секунду с Ахметзяновым произошла перемена. Он не спеша открыл дверцу «москвича», выбрался наружу, указательным пальцем отодвинул дуло автомата, упертое в самую грудь, и сказал голосом, посаженным на связки:

– Ты – кусок сала! Ты кого пугаешь, мразина! – Получилось страшно. – Ты в кого свою пукалку тычешь, гниденыш!!!

Имея полный рожок патронов и патрон в стволе, мент чувствовал себя комфортно, но кусок носа набрякал кровью на глазах…

– В машину!!! – заорал капитан. – Загашу вмиг!

Ахметзянов продолжал надвигаться.

– Меня пугать!.. Да я в Афгане шестнадцать духов спать положил, пока ты до папкиного х… тупой головкой еще не доставал… А ты в меня!..

Прозектора заклинило.

Если бы в данный момент удалось раздвинуть воротник капитана, то представилась бы миру физиономия лилового цвета. Парень понимал, что если не разрядить обойму прямо в морду уроду с «москвича», то его, тридцатилетнего, удар хватит.

В этот момент из «скворечника» выбрался жирный майор и, находясь еще на почтительном расстоянии, прокричал:

– Отставить, капитан! Отставить!

Как часто бывает в России – разобрались.

Майор тоже служил в песках, сам был нервным, а потому испытывал братское чувство к Ахметзянову. Но и капитан был ветераном, вот ведь какая штука, только войны чеченской, а значит, тоже своим. Все трое имели по одинаковой медали, а потому договорились вечером встретиться в ресторане гостиницы «Звездочка», чтобы примириться окончательно.

Капитан махал крагой вслед удаляющемуся «москвичу» и думал о том, что жизнь в стране скотская, сшибает лбами самых достойных людей. Уже светало, и в домах зажглись окна. Мент оглядел спальный район и подумал несправедливо: «А эти спят, суки!..»

Остановились в гостинице «Звездочка», в двухместном номере.

Изо всех щелей сквозило холодной Москвой, но все же настроение от столицы было приподнятое, и Ахметзянов, насвистывая «Танец с саблями», отправился в душ, где долго плескался в жесткой столичной воде, четырежды спускал воду из бачка, а потом скреб одноразовой бритвой свои щеки.

Студент Михайлов в это время сидел против окна и смотрел на то, как падает снег. Ему вспоминался ночной образ человека, ударившего рельсом о дерево. Молодой человек был бледен, волосы его сбились в колтуны, и выбравшийся наконец из ванной Ахметзянов, разведя руками, сказал:

– Разве так можно, милый господин А.! Вы в столице, а на лице – похороны! Отправляйтесь-ка в душ и приведите себя в порядок!

Студент Михайлов удалился для гигиенических процедур, а прилегший на кушетку Ахметзянов задумался о том, что его знакомец несколько устал и выглядит потрепанным.

Между тем прозектор достал из кармана записную книжку, набрал номер телефона и попросил Альберта Карловича.

– Это Ахметзянов, – сообщил патологоанатом, когда в трубке затрещал старческий голос. – Рустем… Как же не помните!.. Я – сын Аечки…

Его вспомнили. Вернее, вспомнили Аечку, которую этот самый Альберт Карлович распечатал, как поллитра «Столичной», лишь только она закончила училище и пришла в Большой. Впрочем, мать никогда не говорила об этом человеке плохо и до самой смерти уверяла сына, что Альберт Карлович всегда поможет, стоит только попросить! «Он очень важный человек в Большом!» – говорила мать.

– Сын Аечки? Сын Аечки Ивановой?!! – В голосе старика было столько радости, что и Ахметзянов заулыбался.

– И как она, наша Аечка? – продолжал радоваться старик. – Вот ведь как бывает!

– Аечка умерла, Альберт Карлович!

– Как умерла?! – Старик поперхнулся.

– Двадцать четыре года назад.

– Ой-ей-ей! – проплакал старческий голос. – Двадцать четыре года… – Вздох. – Все мы гости на этой земле!

– Да-да, – печально подтвердил Ахметзянов. – На сцене и умерла…

– На сцене… – повторил старик. – Ай-ай!.. Что же тебе, сынок, от Альберта Карловича требуется?

– Дело в том… – Патологоанатом замялся.

– Говори, не стесняйся! – подбодрил Карлович.

– Я гения отыскал! – выпалил Ахметзянов. – Нижинский!

– Прямо-таки Нижинский. – В голосе увяло.

– Посмотрите?

– А чего ж не посмотреть! Сегодня в двадцать ноль-ноль, с пятнадцатого подъезда вход… Ахметзянов твоя фамилия, говоришь?

– Так точно.

– А «Нижинского»?

– Вацлав… Фу ты!.. Михайлов… Михайлов его… Студент…

– Михайл-ло-ов, – записал Альберт Карлович. – Питерский, значит… Двадцать второй класс, – уточнил и повесил трубку.

Как только трубка легла на рычаг, из ванной явился молодой человек. И было у Ахметзянова такое ощущение, что студент как будто с курорта вернулся, но не с южного, а откуда-нибудь из Финляндии. В каждом глазу по озеру, кожа нежна, как у младенца, и бела, словно у Екатерины Второй!.. Волос к волосу… Будто и не было ночи бессонной!..

Ахметзянов уже не помнил о чудесном возвращении с того света студента Михайлова, а потому строил сейчас фразу в мозгу, которую, выстроив, сказал:

– Итак, господин А., час «икс» настал! Мне только что звонили и подтвердили ваш сегодняшний показ в Большой театр! Можете обнимать меня и целовать!

Патологоанатом на глазах превращался в балетных дел мастера со всеми ужимками, присущими деловым людям возле самого тонкого изо всех искусств.

– В двадцать ноль-ноль решится и ваша, и моя судьба!

– Хорошо, – безучастно ответил студент Михайлов, сел на стул и продолжил просмотр падающего снега.

Такой покладистостью Ахметзянов был обрадован. Что-то внутри говорило ему о наступлении самого главного в жизни, а потому всю его физиологию слегка потрясывало…

– Так, – он посчитал деньги. – Ложитесь и отдыхайте, а я на Герцена за лосинами и тапочками.

Уже в дверях прозектор попросил:

– Вы уж никуда не отлучайтесь, пожалуйста! Здесь столица, а вы без памяти!

Студент Михайлов кивнул головой и уже из-за двери услышал:

– Поспите хорошенько!..

Он сидел и глядел в зиму, в наступивший день, в небо с его молочными облаками. Студент Михайлов ни о чем не думал, ничего не вспоминал, а просто смотрел.

Ахметзянов застал его в той же позе, в какой оставил, уходя.

– Вы что ж, так и не отдыхали? – Он сгрузил со своих рук два огромных пакета. – Я же вас просил выспаться!

– Я прекрасно себя чувствую.

– Уверены?

Молодой человек кивнул.

– Я тут поесть принес!

– А водки нет? – Студент Михайлов вспомнил Розу.

– Вы – алкоголик? – В животе у Ахметзянова натянулись кишки.

– Нет.

– Тогда зачем?

– Просто.

У патологоанатома отлегло от сердца, и он принялся раскладывать на столе всякую еду. Будучи холостяком, он тем не менее имел хозяйственную жилку, и все на столе получилось вкусно.

– Что я буду танцевать? – поинтересовался молодой человек, почувствовав сытость.

– А то, что у меня в морге. Импровизацию. – Ахметзянов обернулся и вытащил из пакета свежий номер «Российского балета». – Вот вам для багажа. Картинки посмотрите!

Молодой человек полистал журнал, не выразив при этом ни единой эмоции, закрыл его и опять уставился в окно.

– Там что, голые женщины ходят? – поинтересовался прозектор.