Мне отмщение - Медведевич Ксения Павловна - Страница 29

29

   Узза вздохнула:

   - Завтра иди в ар-Румах. Сестра даст тебе поручение. А у меня осталось последнее дело к тебе.

   И тут она замолчала. Надолго.

   - Миледи?..

   Узза подняла ладонь - тише, мол. И наконец проговорила:

   - Если ты поумнел - сам поймешь, какое. А если остался таким же глупым - я подожду.

   - Что-ооо?..

   Богиня легонько хмыкнула - и исчезла.

аль-Румах, следующий день

   Глаза разбегались - столько всего продавали. Ярмарка орала, толкалась, гомонила, пылила и пахла тысячью приманчивых ароматов - вареного и жареного мяса, харисы, орехов в меду, жареной саранчи. И ладана. И алоэ. И финикового вина. И кинзы. И фиников. Глаза разбегались, слюни текли.

   Денег у Антары не было - а у кого они были?

   Рассказы его о Битве в Сухой реке послушали-послушали, да и разошлись, поганцы. Хоть бы кто связку медяков дал или на худой конец угостил жратвой или выпивкой. Но нет, все смотрелись одинаково - худые, обтянутые кожей лица, обветренные губы и голодный блеск в глазах. Обглоданные страшным летом людишки жались и мелочились, и торговля шла ни шатко ни валко - покупать-то покупали, да в основном купцы из далеких северных городов.

   Сумеречник слинял куда-то сразу, прям когда Антара начал читать свое новое:

   Я видел, как всадники плотной стеной приближаются.    Кто может меня упрекнуть? Я рванулся вперед.    Взывали звенящие копья, мне слышалось: "Антара!"    Впивались в коня и прервать наш пытались полет.    Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,    Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.    Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием    И стал оседать: острие угодило в живот.    О, если бы мог он словами излить свою жалобу,    О, если он мог рассказать о страданье! Но вот    С победными криками ринулись наши наездники    По дну пересохшего русла, как новый поток.    Они восклицали: "Да это же доблестный Антара!    Он всем храбрецам голова! Это он нам помог!". 11

   На четвертой строке он услышал в голове всегдашнее глумливое хмыканье. И, обернувшись, уже не увидел Рами у себя за спиной.

   Ну и пусть. А что? Что он должен говорить о том бое? Что над умирающим Муфидом сидел?

   Вздыхая и бурча проклятия скупости ашшаритов, Антара плелся по базару, почти не глядя по сторонам. А чего глядеть-то? Денег-то - нет. И не предвидится. Хотя... он бы посмотрел на оба дива, о которых кричали нынче на базаре.

   Сперва Антара пошел потаращиться на чудо-кобылу - ну еще бы он не пошел, про нее столько у костров рассказывали! Звали кобылицу Дахма, "Черная", и люди мечтательно закатывали глаза, декламируя бессмертные бейты Имруулькайса:

   Когда еще спит в гнезде семья быстрокрылая,    Едва-едва рассвело, седлаю рысистого.    Высок он, проворен, тверд, с грохочущей глыбой схож,    Которую сверг поток, бушуя неистово.    И, как человек скользит, по склону карабкаясь,    Сорвется войлок вот-вот с хребта золотистого.

   Кстати, о золотистом хребте - кобыла, как становилось понятно из ее имени, была черна, как ночь. А как известно, Али - мир ему от Всевышнего! - сказал: "Если бы всех ашшаритских коней собрали в одном месте и пустили вскачь, то первым пришел бы золотистый конь". С другой стороны, бедуины от века говорили: "Лучший конь - вороной с белыми браслетами на ногах, а после него - золотистый с такими же браслетами".

   Спорили чуть ли не до драки: те, кто уже видел Дахму, клялись, что не производилась на свет кобыла красивее, совершеннее и соразмернее в полноте бедер, крепости спины, ширине сухожилий. Глаза ее были круглы и черны как ночь, а бока подтянуты и сухощавы как у газели.

   Другие же кричали, что кобылица Али по имени Сабха была как раз золотистой масти, а раз так, то и спорить тут не о чем: лучший в мире конь - золотистый. Недаром Пророк однажды подошел к своему коню и принялся обтирать ему шею и щеки подолом своего плаща и рубахи. А люди восклинули: "Что мы видим!" Но Али ответил: "Сегодня мне во сне явился ангел Джабраил и упрекал за то, что я плохо хожу за своим конем".

   Вот почему Антара решил во что бы то ни стало увидеть все своими глазами. И пошел на конскую ярмарку, и протолкался сквозь толпу, чтоб хоть одним глазком да глянуть на лошадь прославленной красоты...

   Дахма стояла, высоко закинув морду и приподняв собранный у репицы хвост. И била тонкой в бабке ножкой. Широкие бока ее переливались под солнцем нефтяным жирным блеском, подтянутое брюхо взмывало к бедрам, и вся она была...

   Недосягаема. Невольник держал длинный недоуздок, а под тростниковым навесом сидел шейх племени мутайр - хозяин дивного скакуна - и перебирал четки. На подходящих к нему прицениваться он смотрел, как на дерьмо шелудивой собаки. А вокруг стояли вооруженные воины мутайр и глаз не спускали с тонконогого чуда, роняющего с длинного языка освежающую слюну.

   Утирая рукавом слезы счастья, смешанные со слезами тоски, Антара поплелся прочь - к другому диву аль-Румаха. На базаре еще вчера покричали о девушке поразительной красоты, увидев которую луна бы сказала: "Мне стыдно, я скроюсь!".

   Еще не дойдя до невольничьего рынка, Антара услышал громкие вопли посредника:

   - Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую от ловца!

   Народ гомонил и толкался, все лезли вперед, напирая на широкие колья оград и загонов. Ветерок бился в парусине навесов, сеялась пыль, из сероватой дымки над головами тускло глядело солнце. Сердце сжималось, в груди распиралось что-то огромное и оттого страшное. На мгновение Антаре показалось, что его обожгло холодом, - и он оглянулся.

   Взгляд его уперся в обычный для аль-Румаха забор из желто-серого кирпича, сбитая из неровных досок дверь криво свисала в петлях...

   Постой-ка, Антара, вдруг сказал он себе. Щелястая дверь болталась в каменном - каменном! - проеме. Сером, глыбистом, да еще и со странной надписью сверху. А за скрипучей провисшей створой чернелось... черное. То самое черное. Холодное и страшное, что только что его обожгло.

   - Тьфу ты... - пробормотал Антара.

   И схватился за ладошку Фатимы на груди. Сморгнув, он глупо захлопал ресницами: не было там никаких глыб и надписи, конечно. Обычная садовая калитка, створа косо-криво болтается.

   - Фууу-уух... - выдохнул юноша

   И поправил шапочку под куфией - как голову-то напекло. Тетка в черной абайе, сидевшая под болтавшейся дверью, зыркнула на него из-под маски-бирги. У порога лежали три одинаковые псины. Худые и длинные, почти без шерсти. Салуги, гончие. Тьфу ты, и все три черные. И одинаковые еще. Тьфу еще раз, еще раз тьфу, шайтан...

   Посредник снова заголосил над пылью и гомоном:

   - Вот она, луноликая, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоеме, или на газель в пустыне! У нее жемчужные зубы, втянутый живот и ноги, как концы курдюка, и она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности!..

   Все три псины мрачно глядели на Антару, из слюнявых пастей свисали розовые язычины.