Мне отмщение - Медведевич Ксения Павловна - Страница 30

30

   - Тьфу на вас, нечистые твари... - пробормотал Антара.

   И раздумал идти смотреть на невольницу - только зеббу в штанах больно будет, а так никакого проку... Да и не пробьется он к скамеечке, на которой сидит девушка, там уж давно люди посостоятельнее его толпятся.

   И решительно повернул назад - как раз вовремя.

   Ибо в проулок входила Назира с женщинами - вон, точно, Фиряль идет, в парадной бирге с золотыми монетами на налобнике. Антара метнулся к ближайшему загону, в котором лежали и сидели на циновках люди, и быстро сжался в комок - пусть думают, пьяница со вчерашнего пережидает.

   Женщины прошли, подталкивая выводок грязных худых девчонок - ну да, сирот, оставшихся без кормильцев, решено было отвести к торговцам. А зачем племени кормить трех или четырехлетних девчонок, какой от них толк? Замуж брать рано, да выживут ли, непонятно, а работницы из них тоже еще никакие.

   Проводив глазами босые ступни женщин, Антара осторожно поглядел им вслед - не, в сторону свернули, туда, где под навесами сидели торговцы, покупающие девочек. Этой осенью им много детей привели, что правда то правда.

   Юноша быстро поднялся и припустил вверх по узенькой-узенькой улочке, перекрываемой жердями, с которых свисали какие-то сушащиеся тряпки.

   Он не видел, что все три гончие выстроились в устье проулка и внимательно, неотрывно смотрят ему вслед.

   -... Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой,    Стал красен от крови, в рядах пробивая проход.    Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием    И стал оседать: острие угодило в живот!..

   Антара декламировал с надрывом, отмахивая рукой - другая пятерня то и дело приглаживала лохматую курчавую шевелюру.

   Черная гончая Манат вопросительно заворчала: чего встал, мол? Идем. И - для верности - потянула за подол рубахи.

   - Да иду я, иду... - сердито прошептал Тарег, выдергивая из желтых зубищ и без того затрепанную ткань.

   Развернулся и быстро зашагал за прозрачно-муаровой для второго зрения псиной. Толкающиеся на площади и в переулках люди салугу не видели, а на Тарега не обращали внимания - под намотанным до самых глаз платком все на лицо одинаковы, а в глаза встречным прохожим смотреть нечего.

   Призрачная псина неторопливо трусила широким, как у росомахи, шагом, и, как росомаха, не переставая рычала - не на кого-то конкретно, а так, для себя и для порядку.

   Неожиданно они уперлись в забор серо-желтого кирпича. За ним шумели жухлые пальмы и качались ветви абрикосов с восковыми, красноватыми с исподу листочками. Чуть правее виднелись глухие саманные стены большого дома. На плоской крыше хлопало натянутое на жерди лоскутное одеяло - терраса, на которой хозяева спят ночью.

   Псина повернула ощеренную пасть - пришли, мол.

   - Ну?..

   - Слева - калитка в сад, - глухо, как из-под земли, прозвучало за спиной.

   Крутанувшись, он с трудом сглотнул. Манат выглядела как приземистая пухлая тетка в черной абайе и в маске-бирге - та торчала, как клюв старой птицы. Ореол богини клубился алым и черным удушливого гнева.

   - Строчки, - просипела Хозяйка из-под пыльной ткани. - Изразец со строчками из... книги. Прямо над входом.

   Черно-красные, кровавые крылья взметнулись над чернильной, ночной фигурой.

   Ну да. Фатиха. Открывающие строки книги Али.

   - Мне не войти. Ты войдешь. Убьешь хозяина дома. Его зовут Рафик.

   Тарег сглотнул, но решился на вопрос:

   - За что?

   - Он сидит во внутреннем дворике. И готовится выйти из дома. Не мешкай.

   - За что?

   - Не дай ему покинуть дом - пожалеешь.

   Манат тихо, но страшно хихикнула:

   - В комнате сидят еще двое. Убей их - и не забудь меня поблагодарить. Все они - твои враги.

   - Миледи, я задал вопрос и желаю получить на него ответ.

   - Я - Хозяйка Судьбы! - полыхнула яростью черная фигура.

   Псина вызверилась с угрожающим ворчанием.

   Тарег сжал кулаки:

   - За что - я - должен - убить - этого человека.

   Алое, как над пожарищем, сияние приугасло.

   - Найдешь ответ в подполе садового сарая.

   С этими словами и Манат, и гончая исчезли, словно бы их и не было.

   Тарег плюнул и подошел к садовой калитке, забранной кривой, рассохшейся дверью. Огляделся - никого.

   И с силой наподдал по дверке ногой.

   ...В подполе его долго тошнило.

   Даже запах гнилой воды из давно растаявшей ледниковой ямы не мог забить застарелый смрад - нечистот, умирающего, разлагающегося заживо тела. Отгороженная жердями клетушка в полчеловеческого роста источала немыслимую вонь - и для первых, и для вторых чувств. Сбитая рваная циновка в бурых пятнах. И царапины на суковатых палках - длинные, отчаянные, бесполезные. В некоторых застряли обломки ногтей. На одном обломке сохранились остатки красного лака.

   Выпроставшись из сдвинутого набок деревянного люка, Тарег уткнулся лбом в землю и принялся дышать.

   Сквозь свист воздуха в легких он расслышал стук ворот и громкие голоса:

   - Рафик! Назир! Ханиф! Сюда! Быстрее, быстрее, о сыны незадачи, они разделились! Кот пропал!

   Какой кот, что за бред...

   Придушенные проклятия, топот ног, деревянный грохот ворот. Все, сбежал Рафик. Сбежал.

   Пошатываясь, Тарег выбрел к калитке.

   Там его встретила прозрачная, колышущаяся в зное псина.

   - Догоняй, - с невыразимым презрением прошипело сзади. - Догоняй.

   Тарег замер, чувствуя взгляд, как царапающее спину копье.

   За спиной снова зашипело:

   - Или беги спасай своего дурачка-бедуина - он как раз встретился не с тем, с кем надо. Побежишь - еще одно дело прибавлю к уговору.

   Нерегиль развернулся и оказался лицом к лицу с ощеренной, капающей слюной мордой Псоглавой.

   Челюсти раздвинулись, показывая желтые клычищи и черно-фиолетовый испод губ:

   - А я прибавлю, ррррр...

   "Сочтешься с моей псоглавой сестрицей, останешься жив - тогда и поговорим...".

   Останешься жив... Вот они, ключевые слова. Сестры помогут - если ты останешься жив. А помрешь, делая что-не-знаю-что для Манат - вот и нет уговора, хи-хи-хи...

   Псоглавая щерилась, роняя вязкие нити слюны, всем видом источая насмешливое презрение: ты все правильно понял, сумеречный дурачок. Я - справедливость. А что ты по справедливости заслужил?.. Видишь, маленький сумеречник, мы друг друга поняли...

   - Где Антара? - холодно спросил он огромную, усаженную зубищами в палец величиной пасть.

   - У рабского рынка. Тебя проводят, - щелкнули челюсти, и Манат исчезла.

   Антара споро шагал вверх по улочке, то и дело почему-то налетая на торчащие соломенной оплеткой или осколками кирпича стены - узко, не развернешься, вон сколько царапин от вьюков и кувшинов на гляняной обмазке.

   Вдруг из-за спины послышалось:

   - Господин?..

   Мягкий женский голос заставил его поперхнуться слюной.

   - Не соблаговолите ли выслушать ничтожную служанку прекраснейшей в мире госпожи? - снова прожурчало за спиной, и Антара обернулся.

   И чуть не осел наземь.

   Перед ним стояла женщина, подобная луне в четырнадцатую ночь. О такой сказал поэт:

   Луна, по серости заспорив, кто красивей,    Поблекла и со зла распалась спозаранок.    А если этот стан сравнил бы кто-то с ивой,    То ива рядом с ним - как хворост из вязанок. 12