Все лучшие повести о больших приключениях - Успенский Эдуард Николаевич - Страница 72

Через полгода их развелось несчетное количество. Они встречались на всех помойках, бегали по всем стенам вплоть до шестого этажа, залезали в автомобили.

Дети ловили их и приклеивали к ботинкам или привязывали веревками. Получались такие летние коньки.

Тараканы были необычной силы и легко катали детей. Самое главное, надо было держать ноги вместе, потому что тараканы все время норовили бежать в разные стороны, и неопытный, слабоногий конькобежец немедленно растягивался во весь рост.

А Жаб Жабыч жутко обрадовался тараканам. Когда он поймал на кухонной плите первого и съел его, он заявил:

— Наконец-то научились хорошо готовить!

Он ловко хватал тараканов своим клейким языком и с наслаждением хрустел хитиновым покровом насекомых.

Но вот однажды произошло одно совершенно неординарное событие.

Жаб Жабыч, как всегда, сидел на одном из кресел возле своей (в прошлом собачьей) будки и читал газету. Вдруг он замер, буквально застыл с разинутым ртом и сидел так минуту ровно.

— Что это с ним? — спросила мама.

— Прочел что-то нехорошее, — ответил папа. — Он всегда так: когда встречает какую-нибудь жуть, сразу отключает мозги на какой-то период. Не хочет этого знать.

Мама взяла из рук замершего Жаб Жабыча газету и прочла:

«Институт генетики им. Вл. Ильича Ленина разыскивает пропавший экземпляр гигантской жабы, необходимый для исследовательских работ. Эту жабу видели в окрестностях города. Нашедшего просят звонить по указанному телефону. Его ожидает вознаграждение».

— Что это? — сказала мама. — Нашего Жаб Жабыча могут у нас забрать?

— Очень даже могут, — сказал папа.

— А почему?

— Да потому, что они его вывели. Это их собственность.

— Что значит собственность?! — поразилась мама. — В какое время они живут?

— В самое генетическое. Они кого хотят, того и выводят. И никто не может им это запретить.

— И что же, ты отдашь им нашего любимца, нашу жабоняню?

А Владик прижался к застывшему Жаб Жабычу и стал целовать его в мокрую морду.

— Ни за что! — ответил папа. — Мы его спрячем.

— Где?

— Ни «где», а «под чем»?

— Под чем?

— Под новым обликом.

— Под каким таким новым обликом? — спросила мама.

— Под обликом суринамской пипы.

— Что это еще за цаца такая?

— Не цаца, а пипа. Это такая гигантская жаба, которая водится в Суринаме, в Африке. Мы скажем, что это подарок.

— От кого подарок? — удивилась мама.

— От мистера Зимбабве Ту-ту, твоего родственника из Суринама. Твоего двоюродного дедушки.

И хотя у мамы не было никакого двоюродного дедушки Зимбабве Ту-ту в Африке, а Суринам находится вовсе не в Африке, мама согласилась.

Когда Жаб Жабыч пришел в себя после короткого замыкания в мозгах, ему объяснили, что он уже не Жаб Жабыч, а Суринамыч. И что в присутствии посторонних людей он не должен ничего говорить, а только квакать. И нельзя ему квакать ничего лишнего, а то его опять заберут в институт генетики и будут долго изучать.

— Как изучать? — спросил Жаб Жабыч (теперь Суринамыч).

— Мало ли как, — ответил папа. — Препарировать.

После этих слов Суринамыч снова замер на полчаса, а то и на час.

Но в конце концов все разрешилось. Все успокоились. Только надо было узнать, какого цвета бывают суринамские пипы. И если они красные или желтые, Жаб Жабыча надо было бы срочно перекрасить.

Выяснилось, что суринамские пипы черного цвета. И целую неделю Жаб Жабычу добавляли в пищу венгерскую морилку для мебели. Потому что именно таким образом один папин знакомый водопроводчик поменял цвет кожи и превратился в негра.

Бедному Жаб Жабычу к каждой еде давали стаканчик морилки, а он глубоко возмущался:

— И я должен это пить!

Папа его урезонивал:

— Люди за эту гадость деньги платят, а тебе бесплатно дают. Пей, и все тут.

Жаб Жабыч ругался и пил. Пил и ругался.

Но зато Жаб Жабыч почернел, и никакой институт генетики ему теперь страшен не был.

Глава четвертая

Жаб Жабыч становится великим исполнителем суринамских песен

Имя Суринамыч как-то не прилипло к Жаб Жабычу. Он был слишком мудр и солиден для того, чтобы его звали только по отчеству: Михалыч, Степаныч или там Капитоныч. Он снова стал Жаб Жабычем.

Но, несмотря на свою солидность и важность, он часто поступал совсем несолидно и нелепо. И вот новая неожиданность — Жаб Жабыч запел. То ли весна в нем какие-то таланты разбудила, то ли сам по себе у него талант проснулся, только Жаб Жабыч начал удивительно громко квакать, кукарекать и блеять по вечерам.

Как только чуть-чуть падала сырость и звуки становились пронзительней и звонче, Жаб Жабыч садился около маленького прудика, выкопанного для него папой, и заводил свою невыносимую дальнобойную песню. Главные слова в этой песне были «ква-ква» и «тыртыр»!

В ответ на эту призывную песню во всех окружающих домах закрывались окна, включались магнитофоны и в форточки вылетали ругательства.

Сколько Жаб Жабыча ни уговаривали петь вполголоса или петь в подушку, он никак не желал расставаться с возможностью петь для народа и для окружающей среды.

Однажды пришел строгий участковый милиционер по фамилии Иван Пистолетов. Он вызвал папу и сказал:

— На вас пришло заявление.

— Какое такое заявление? — удивился папа.

— Что вы содержите неизвестное науке животное и его мучаете.

— Мы его мучаем? — спросил папа. — Там нет ошибки?

— Ну да, вы, а кто же? Чего же оно кричит у вас по вечерам, как будто его режут?

Папа пригласил Жаб Жабыча для разговора. Жаб Жабыч неохотно вылез из будки и протянул участковому лапу.

— Здравствуйте. Жаб Жабыч.

Милиционер лапу не взял. Он приложил руку к козырьку, с удивлением взирая на мокрое чудовище.

— Приветствую вас.

— Разве похоже, что мы его мучаем? — спросил папа.

— А чего же он так у вас кричит?

— Он не кричит, он поет и заливается, — ответил папа.

— Да, я заливаюсь, — подтвердил Жаб Жабыч.

— И потом, почему вы решили, что это неизвестное животное. Очень даже известное. Это гигантская жаба, суринамская пипа из Суринама, из Африки.

«Вот бы и кукарекала она себе в Суринаме, — подумал про себя участковый. — Привозят черт-те кого черт-те откуда, а ты здесь разбирайся!»

Но папа его успокоил:

— Ничего, мы примем меры: или противогаз ему приобретем, или научим на балалайке играть.

— Это правильно, — согласился участковый. — Мы тогда сможем принять его в наш ансамбль милицейской песни. Кстати, а есть у вас документы на эту пипу? Прививки вы ему делали?

— Пипам прививки не делают, — убежденно сказал Жаб Жабыч. — Пипы — это не собаки. Они не кусаются.

— А документы все-таки нужны, — сказал Пистолетов. — Прошу вас о них побеспокоиться.

Папа уверил его, что все будет в порядке. Что документы будут.

Он твердо решил сделать ксерокопию страницы про суринамских пип из книги знаменитого изучателя животных Альфреда Брема.

Когда участковый Иван Пистолетов ушел, мама спросила у папы:

— А почему это мы будем учить Жаб Жабыча на балалайке, когда у нас пианино есть?

— Да потому, что у всех жаб только четыре пальца на передних лапах, — ответил папа. — А на балалайке вообще можно вилкой играть.

Таким образом Жаб Жабыч был спасен от долгих занятий музыкой.

Глава пятая

Занятия музыкой и плаванием

С тех пор как Жаб Жабычу купили балалайку, жизнь снова на какое-то время наладилась. Жаб Жабыч с утра до вечера бренчал на ней что-то несусветное. Непонятно было, что это: набор бренчаний и тырканий или какая-то великолепная лягушачья симфония Опус Номер Пятый — Прелюды для балалайки с кваканьем.

Участковый милиционер Пистолетов пришел, послушал и сказал, что до уровня милицейского ансамбля он не дотягивает. Но больше документов и справок о прививке не спрашивал.