Записки охотника Восточной Сибири - Черкасов Александр Александрович - Страница 91

Правило пользования искусственными солянками, надо сказать к чести здешних промышленников, довольно свято наблюдается зверовщиками. Это и хорошо, потому что хозяин иногда кровавыми трудами сделает себе солянку в хорошем месте, привадит к ней зверей, истратит несколько фунтов соли, а другой придет на готовые труды да и убьет на них дорогую добычу, разве это резонно? Нет. Вот почему между зверовщиками и находится в таком уважении право пользования солянками, особенно в весеннее время, когда на солянках добываются панты, стоящие иногда до 150 руб. сереб. Конечно, нет правил без исключения — бывают и тут своего рода злоупотребления, которые рано или поздно непременно откроются между промышленниками, дойдут до сведения хозяев, и тогда плохо бывает нарушителям порядка чужой собственности. Что же касается до природных солонцов, озер, омутов, минеральных ключей и проч., на которых также караулят зверей, там вышеописанных правил не исполняется; тут хозяин — природа: кто раньше пришел на место, тот и прав; словом, чей перед, тот и господин!..

Надо заметить, что сохатый к солонцу, озеру или солянке обыкновенно прибегает рысью, так что его услышишь задолго до появления к ожидаемому месту по стуку и треску, если он бежит лесом. В весьма редких случаях зверь этот тихо, крадучись подойдет к солянке и, прежде чем выйдет на чистое место, начнет прислушиваться к каждому шороху, приглядываться к каждому подозрительному для него предмету. Это бывает в таком только случае, когда на избранных к караулу местах часто сидят охотники и выстрелами пугают зверей. Вот почему хорошие промышленники на одной солянке в продолжение года не сидят более десяти раз. Обыкновенно же сохатый, прибежав на солонец или солянку, тотчас начинает есть солонцеватую землю, шумит, гремит зубами, как жующий пищу молодой конь, и стремглав бросается спасаться, если чуть только услышит запах охотника. Почему, избрав удобную минуту, нужно стрелять немедленно, особенно если сидишь в сидьбе на полу, а не на лабазе, тем более при худой, неровной тяге ветра, итого и гляди, как раз завернет духом и испужает зверя», сказал бы здешний промышленник. Если же сохатый придет на озеро, то сначала обыкновенно купается, а потом уже начинает доставать и есть up. В то время, когда сохатый нырнет в воду, прижав свои огромные уши, он ничего не слышит, даже ружейного выстрела, если был промах. Самое лучшее — целить в зверя тогда, когда он вынимает голову из воды, с полным ртом горького ира, потому что в это время у него с головы вода бежит ручьями и журчит, как с маленького каскада. При этом не излишним считаю заметить, что сохатый чрезвычайно скоро прожевывает и глотает пищу, почему охотнику мешкать не следует, а скорее стрелять. Если сохатого, пришедшего на озеро, не испугаешь, он наверное пробудет на нем всю ночь и дождется утренней зари. Зверь этот простоватый, хитрить не любит, если его не заставят; пришел, так и наслаждается уж вполне. Поэтому многие здешние промышленники в слишком темные ночи не стреляют сохатых, а дожидаются рассвета и тогда уже посылают верную пулю загостившемуся зверю. Точно таким же образом скарауливают сохатых на омутах горных речек и бьют из винтовок.

Так как стрельба в сохатых на солянках, солонцах, озерах и омутах из сидеб или с лабазов производится большею частию поздно вечером, еще чаще ночью, то здешние промышленники навязывают на концы винтовок, по верхней грани ствола, беленькие тоненькие таловые палочки, которые и называются маяками. Без них в темные осенние ночи стрелять затруднительно. Маяк же по белизне отличается, отбеливает от общего мрака и служит хорошей целью для охотника. Некоторые промышленники вместо беленьких палочек навязывают на концы стволов гнилушки, которые и служат им маяками; они хотя и виднее первых, но с ними много возни, и звери их нередко пугаются, если заметят невзначай, поэтому они менее употребительны.

Охота на солонцах, солянках, омутах и озерах обыкновенно начинается с начала лета и оканчивается поздней осенью, когда уже начнутся сильные заморозки. Также осенью сохатых бьют из винтовок во время их течки. Эта охота очень проста. Стоит только отыскать место сохатиной течки, а подойти к зверю в это время очень легко. Многие охотники приманивают самцов, подражая голосу самки или быка-зверя, с помощию особой деревянной трубы, по виду весьма похожей на морской рупор, и чрезвычайно искусно умеют производить в нее звуки, совершенно сходные с криками сохатого. Крики эти можно сравнить с звуками, происходящими от того, если громко окнуть в пустую большую бочку, то есть приставить рот к ее отверстию и громко, коротко и в нос произнести букву «о». Сохатый бык, услыша эти звуки, тотчас прибегает к охотнику и попадает на пулю. На звуки самки он бежит, надеясь овладеть ею и сделаться супругом, а на звуки самца бежит потому, что думает найти его с прекрасной особой, которую, сознавая свою силу и храбрость, надеется отбить у малосильного кавалера. Вот почему промышленники всегда и стараются кричать в трубу, подражая голосу молодого быка, на который с надеждою бегут старые и даже молодые самцы, тогда как на голос старого самца не идут даже и старые быки, не надеясь одержать победы. И к чему бы, кажется, мешать таинственному супружескому счастию и тревожить счастливцев, нарушая общий закон природы, коему подчинены все твари и даже самый человек — нарушитель этого закона!..

Однажды я сидел на природном солонце, в вершине речки Санганитуй, в окрестностях Бальджиканского пограничного казачьего караула, в страшном глухом, таежном месте. Солонец был под увалом, который, как стена, так и дыбился кверху и как бы упирался своими могучими скалистыми вершинами прямо в несущиеся облака. На самой середине крутого увала широко виднелась раскинувшаяся изумрудно-зеленого цвета лужайка, усыпанная тысячами различных оттенков цветочков, и бархатистым ковром круто спускалась одним концом прямо к левой стороне солонца. Кругом ее темнел густой кедровый лес и как бы сторожил живой ковер, так роскошно на ней раскинутый, и будто составлял его бахрому, чрез которую, кажется, и звери не ходили на эту лужайку, боясь топтать ее свежую зелень… На полдень к солонцу прилегала небольшая равнина, тоже окаймленная густым кедровым лесом, а посредине, шумя и журча, тихо пробирался между кочками Санганитуй и своей холодной и чистой, как хрусталь, струйкой воды манил к своим берегам, обещая утолить палящую жажду… С правой стороны солонца клином приближался густой лес, который, соединяясь с глухим сивером вершиной пади, густо спускался к самому солонцу и замыкал его северную сторону. В углу этого леса наискосок увала, был сделан лабаз, между двумя огромными кедрами, на котором я и поместился караулить зверей на всю ночь, до следующего утра. На солонец ходили сохатые, изюбры и козы — на грязи около него видно было множество их свежих следов. Я был с одним опытным промышленником, который, оставив меня на солонце, ушел к низу пади версты за полторы сидеть на озеро, потому что и туда ходили сохатые. По уходе своего ментора я тотчас взобрался на лабаз и стал дожидать прихода зверей. Солнышко уже спускалось против крутого увала за синеющий лес, расположенный по правую руку солонца, и последними лучами догорающего дня золотило скалистые верхушки увала, живописно освещая различные группы плит и дерев, завершающих поднебесную высоту громадной горы. Повеяло особенно приятной пахучей свежестию с зеленой лужайки и потянуло холодной сыростию, как из могилы, с прилегающего к солонцу с севера густого кедрового леса. Я сидел, как вкопанный в землю, и едва переводил дыхание. Прошло с полчаса, как на солонец из лесу прибежали две дикие козули и с жадностью начали хватать солонцеватую землю. Чтобы не надушить порохом и не оголчить (не нашуметь выстрелом) около солонца, а тем не испугать сохатых, которые, по моему расчету, непременно должны были прийти, я нарочно испугал коз, и они убежали, но спустя несколько минут снова явились на солонце и подошли к самому лабазу; между тем время уже приближалось к вечеру, а о сохатых и вести не было. Я снова испугал коз, бросив в одну березовой губкой, и тем прогнал их окончательно. Прошло еще с полчаса, и стало уже смеркаться. В воздухе начало свежеть еще сильнее, и на небе показался белый серебристый месяц, который, выйдя из-за крутого увала, как бы заглядывал на темнеющий солонец и бледным светом обливал его правую сторону. В окрестностях солонца начали кричать дикие козы, что и служило хорошим признаком для ходовой[55] ночи. Радостное чувство наполнило мою душу.

55

Ходовою ночью здесь называют такую, в которую идет всякий зверь на солонец, солянку или озеро без разбору. Если с вечера потянет свежим воздухом и закричат козы, это служит лучшим признаком ходовой ночи. Напротив того, в глухую ночь ни один зверь не пойдет никуда. Такие ночи бывают тихи, как-то удушливы, ветерок не шелохнет, кругом мертвая тишина — все эти приметы служат признаками глухой, неходовой ночи. Вообще можно сказать: чем холоднее и яснее ночь, тем лучше идет зверь. В светлые месячные ночи осторожные звери приходят редко, в такое время они обыкновенно являются на солонцы и озера или до восхода луны, или вскоре после ее заката.