Записки охотника Восточной Сибири - Черкасов Александр Александрович - Страница 92

Зажженная губка едва-едва курилась передо мной и напоминала догорающий очаг пастушьего шалаша. Я продолжал сидеть, как мертвый. Слух и зрение были направлены к одному месту, к одной точке, откуда должны были прийти сохатые. Слышалось только жужжание комаров, всюду сновавших около меня и тотчас же улетавших от едкого дыма губки, который легкой струйкой тянулся кверху и сизым облачком рисовался на темно-зеленом фоне противоположной лужайки… Настала, можно сказать, мертвая тишина, только резкий ветерок тянул из темного кедровника и холодил мои члены. Мелкие, разбитые облака с золотистым отливом по краям тихо и плавно неслись по беспредельности неба… Боже! Как хорошо, легко и привольно было в природе; даже я, страстный охотник, забылся и загляделся вдаль, на синеющие горы чудной даурской Швейцарии… Да, я забылся и мысли мои одна за другой неслись далеко-далеко… как вдруг мне послышался треск, а потом шорох, еще и еще, я невольно взглянул на увал — и что же вижу: по увалу, по самой той бархатистой лужайке, спускается прямо к солонцу огромнейший сохатый. Кровь прилила мне в голову, и дрожь пробежала по телу!.. Надо было видеть мою радость, написанную на лице, и заметить то внутреннее волнение, которое переполнило мою душу…

Я не шевелился, кажется, не дышал, а только пристально смотрел на зверя, который продолжал спускаться по крутому увалу. Но боже! Вот он остановился и стал прислушиваться. Неужели он услыхал мое неровное биение сердца, которое действительно так сильно стучало, что я сам его слышал, точно оно хотело выпрыгнуть?.. Прошло с минуту невыносимой тревоги и ожиданий — сохатый все прислушивался. Я, кажется, замер. Но вот он убедился в безопасности и почти рысью подбежал к солонцу. Я как бы ожил; руки мои самопроизвольно опустились на штуцер. Сохатый, не добежав до солонца сажен десяти, снова остановился. Я машинально схватил штуцер, быстро прицелился и выстрелил зверя по лопаткам. За дымом я едва только мог увидать, что сохатый сначала упал на коленки, а потом, быстро вскочив, медленно пошел в лес, примыкающий с севера, который, как темный каземат, вскоре скрыл в себе огромную добычу. Спустя несколько минут в лесу раздались глухие, томные звуки стона. «Слава тебе, господи!» — подумал я, и лишь только успел зарядить снова штуцер, как послышался в том самом месте, куда ушел сохатый, шум и треск, происшедший как бы от чего-то тяжело рухнувшего на землю. Это упал сохатый. Часа через два небо стало заволакивать темными тучами и начал накрапывать холодный дождик. Я завернулся войлоком, лег и заснул. Утром разбудил меня мой товарищ, промышленник, который вчера вечером оставил меня на солонце, а сам пошел сидеть на озеро. «Кого стрелял?» — спросил он меня. «Сохатого», — ответил я. — «Убил?» — «Кажется, убил, вон там в лесу упало что-то»… «Ну, молодец», — добавил мой ментор и радостно перекрестился. Мы сварили душистый карым, напились и тогда уже пошли отыскивать зверя, который ушел от солонца не более 30 сажен и лежал уже мертвый в лесу. Пуля прошла ему обе лопатки. Сохатый был так велик, что мы двое с большим трудом поворачивали его с боку на бок, когда снимали кожу и разнимали его на части…

В летнее время орочоны на больших озерах добывают сохатых еще иначе. Порохом орочон дорожит, у него на счету каждая порошинка. Если представляется возможность добыть какого-нибудь зверя без ружья, он непременно ею воспользуется, а заряд сбережет до следующего раза. Именно с сохатым орочоны поступают таким образом: заметив, что он ходит на какое-нибудь озеро купаться или есть ир, орочон приносит свою легкую берестяную оморочу, спускает на воду, садится в нее, прячется за какой-нибудь кустик или в высокий береговой камыш и дожидает прихода зверя.

Омороча делается из бересты, на тоненьких деревянных шпангоутах, имеет вид челнока, чрезвычайно легка и быстра на ходу, только нужно большое умение управлять ею, потому что она чрезвычайно качка и валка. Вес оморочи не бывает свыше полуторых пудов, почему человек легко может унести ее на себе куда угодно. Размеры ее тоже незначительны: длина не свыше сажени, а ширина в бортах не более 1? аршина. Орочоны в ней ездят превосходно и мастерски управляют одним веслом, имеющим на обоих концах по лопатке. Нужно иметь много ловкости и навыку, чтобы плавать в такой скорлупе. Орочоны до того к ней привыкли, что нередко, вывернувшись из оморочи в воду, тотчас опрокидывают ее навзничь, выливают воду, потом снова ставят на воду, перекидывают через нее свое весельце снизу и, взявшись за оба его конца, быстро влезают в оморочу. Нужно быть орочоном, чтобы сделать такую штуку, потому что омороча чрезвычайно легка на воде и до крайности вертка. Некоторые оморочи, особо называемые байдарами, бывают закрыты наглухо и сверху, имея на середине только небольшое отверстие, в которое садится человек, обвязывается кругом кожей, дабы вода не могла попасть внутрь почти герметически закупоренной оморочи, или байдары.

Орочоны хорошо знают нрав сохатых и пользуются тем, что когда зверь придет на озеро, то сначала начинает купаться и нырять, а после, досыта накупавшись, ест ир, буде он есть. Вот этими-то минутами, когда сохатый погружается в воду совсем с головой и пользуются отважные орочоны; они тотчас с великой осторожностью подплывают к зверю поближе и, избрав удобную минуту, мгновенно поражают его копьем, а сами после того немедленно отплывают на омороче в сторону. Тем и дело кончается. Сохатый выскакивает на берег, убегает нередко с копьем иногда за несколько верст и, если рана тяжела, умирает. Конечно, при этой охоте нужны смелость, проворство и ловкая, сильная рука, потому что при малейшей неосторожности сохатый может опрокинуть оморочу (что и случается), и тогда горе несчастному! Раненого же зверя орочоны сумеют найти, куда бы он ни ушел. Зная чудовищную силу сохатого, огромную его массу и бешеную, запальчивую свирепость, сообразив все невыгодное положение охотника, помещенного чуть не в ореховой скорлупе и вооруженного одним копьем среди темной ночи, на воде, в одиночку нападающего на такого зверя, нельзя не удивляться смелости сибирского немврода и мысленно не пожелать ему всегдашнего успеха.

Кроме того, в Забайкалье ставят на сохатых и луки, точно таким же образом, как и на волков (см. статью «Волк»). Луки ставятся зимою на сохатиных перевалах, около ключей и ледяных накипей, куда они ходят пить и лизать лед, а летом — около солонцов, солянок, озер и омутов. Конечно, нужно, чтобы луки были крепкие и сильные, иначе слабым луком сохатого не добудешь. Я уже говорил прежде, что ставить такие снаряды довольно опасно, в особенности летом; нужно хорошо помнить те места, где поставлены ловушки, в противном случае можно самому попасть на них вместо зверя. Эти вещи делаются там, где никто не ходит, — в глухих лесах сибирской тайги, далеко от жилых мест. Наконец, сохатых ловят в ямы, выкапывая их на перевалах и тропах, которыми они ходят на вышеупомянутые места. Около ям делают с двух сторон изгородь, для того чтобы зверь не мог пройти мимо ямы, неприметно закрытой сверху. Длина сохатиной ямы обыкновенно бывает в сажень или четвертей тринадцати и даже четырнадцати, ширина в 6 четвертей, а вышина около трех аршин (подробное устройство ям будем описано в статьях «Изюбр» и «Козуля»). Сохатый, попавшийся в яму, обыкновенно стоит в ней тихо и спокойно. Голова большого зверя бывает всегда выше ямы. В это время длинную свою шею он по большей части сжимает, укорачивает и потому стоит как бы сгорбившись. К сохатому, попавшемуся в яму, не следует подходить близко, потому что он может схватить человека ртом, даже языком, и сдернуть к себе в яму. Так, например, если яма не слишком глубока, так что горб его немного выше ее краев или наравне с ними, то зверь может достать стоящего охотника на сажень от ямы, потому что шея и голова сохатого весьма длинны. Вот почему матка, попавшись в яму, всегда сдергивает к себе и теленка, который, провалившись на дно ямы, избивается под ногами матери до смерти, а иногда и на куски. Поэтому попавшегося сохатого в яму всегда лучше добить из ружья или приколоть рогатиной, но близко к нему отнюдь не подходить.