Убийство по-римски - Марш Найо - Страница 50

Он бросил на кровать снимок Кеннета.

Барон наклонился над ним.

В комнате было тихо. Оглушительный гул Рима едва доносился сквозь закрытые окна. Косяк ласточек промелькнул почти неуловимо для глаз.

— Да, — сказал барон. Он выпрямился и поглядел на Аллейна. — Здесь все ясно, — добавил он.

— Не правда ли?

Барон сел спиной к окнам. Он отпил немного холодного бренди-пунша.

— Это превосходная смесь, — сказал он. — Мне она нравится.

— Прекрасно. А не могли бы вы оказать мне услугу?

— Услугу? Ну разумеется, если это в моих силах.

— У меня есть копия письма. Оно написано на неизвестном мне языке. По-моему, на голландском. Вы не переведете его мне?

— С удовольствием.

Аллейн передал ему сложенный лист.

— Вы увидите, что оригинал был написан — вернее, напечатан — на бланке вашей фирмы «Адриаан и Велькер». Прочтите, пожалуйста.

После долгого молчания барон проговорил:

— Вы пригласили меня выпить. Вы показываете мне все это. Чего вы добиваетесь? Может, у вас в комнате спрятан микрофон и магнитофон, как в нелепом детективном фильме?

— Нет. Я не действую по заданию полиции. Моя работа здесь завершена. Несомненно, мне следовало бы передать это письмо в полицию, но они, несомненно, сами найдут оригинал, когда будут обыскивать квартиру Мейлера. Сомневаюсь, что письмо их сильно заинтересует, но, конечно, я не читал его и, может быть, ошибаюсь. Им хорошо известно, что он был шантажистом. Я видел в письме имя вашей жены. Несомненно, мое поведение достойно порицания, но я не думаю, барон, что у вас есть причина выплескивать ваш бренди-пунш мне в лицо. Я угощаю вас от чистого сердца.

Барон слегка пошевелился. Свет из окна упал на его лицо, и на нем сквозь маску на миг проступили белый Аполлон, сверкающий Меркурий, слабо улыбающийся жених с Виллы Джулия.

— Мне приходится верить вам, — сказал он. — Что еще остается?

— Если хотите, можете уйти и предоставить мне повозиться, к примеру, с Кеннетом Дорном и его снимком.

— Что бы я ни делал, ясно, что я в ваших руках. У меня нет выбора, кажется.

Он встал и прошелся по комнате, в его поступи сохранялась упругость. Наконец он сказал:

— По-видимому, мало смысла скрывать от вас содержание этого письма, поскольку вы говорите — и у меня нет оснований не верить, — что оригинал его существует. Вы без труда можете получить перевод. Суть дела в том, что некто, назвавшийся Сайлас Дж. Себастиан, — вы видите это имя, — обратился в мою фирму с просьбой дать ему информацию о моей жене. Пишущий, очевидно, сообщил, что он сотрудник американского журнала и организует серию статей о потомках старинных дворянских родов в современном бизнесе. С точки зрения их жен. По-видимому, далее он написал, что у него личный интерес к моей жене, так как, по его предположениям, они дальние родственники. Очевидно, он интересовался девичьей фамилией моей жены. Это письмо — ответ на его вопросы.

— Я вас слушаю.

— В нем говорится… — Казалось, барон на миг отказался от своих намерений. Он закрыл глаза, а затем изучил текст, словно видел его в первый раз. Чопорным, чужим голосом он произнес: — Согласно моим указаниям, в письме сказано, что баронесса Ван дер Вегель — инвалид и не вступает в общение с посторонними.

— Когда вы впервые встретили Себастиана Мейлера?

— Восемнадцать месяцев назад. В Женеве.

— А несколько недель спустя он написал это письмо. Он не старался укрыться за оригинальным псевдонимом.

— Без сомнения, он был уверен в себе.

— В конце концов, — сказал Аллейн, — это письмо может представлять собой стандартный ответ на назойливые расспросы.

— Он так не считал. Он не прекратил дело, — ответил барон. — Он пустился в разыскания.

— Чего?

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Очень хорошо. Предположим, он нашел то, что искал. Это вы мне можете сказать? Когда вы его снова встретили в Риме, было у вас опасение?..

— Ни малейшего! Господи, ни малейшего! До того дня…

— Какого дня?

— За неделю… За неделю до Сан-Томмазо.

— Когда начался шантаж?

— Да.

— Вы были готовы платить?

— У меня не было выбора, мистер Аллейн. Я слетал в Женеву и привез сумму в мелких купюрах.

— В нашей экскурсии вы вели себя чрезвычайно мужественно, ваша супруга и вы, — сказал Аллейн. — Столько энтузиазма по поводу древностей! Такая joie de vivre[56]!

Барон Ван дер Вегель не отрываясь несколько мгновений глядел на Аллейна, а затем сказал:

— Насколько мне известно, у вас самого выдающаяся, замечательная жена. Нам чрезвычайно нравится то, что она делает. Она превосходный живописец.

Аллейн промолчал.

— Поэтому, мистер Аллейн, вы должны понимать, что увлечению искусством нельзя помешать — кажется, моего английского не хватает, чтобы выразить мысль, — искусство нельзя включить и выключить, как струю воды в кране. Для нас красота, особенно античная красота, — абсолют. Никакое несчастье, никакое волнение не способно замутить наше отношение к ней. Когда мы видим ее, мы приветствуем ее и испытываем потрясение. Позавчера в Сан-Томмазо у меня при себе были деньги, которые я должен был заплатить как цену молчания. Я был готов отдать их. Решение было принято. Должен признаться, я даже почувствовал себя свободней, испытал облегчение. Красота этрусских скульптур в этом подземелье немало укрепила во мне это чувство.

— К тому же было благоразумно делать вид, что ничего не случилось, так ведь?

— И это верно, — твердо сказал барон. — Согласен. И это. Но это было не трудно. Этруски меня поддерживали. Должен сказать вам, что, по моему глубокому убеждению, наша семья — она очень древняя — возникла в античности на земле между Тибром и Арно.

— Ваша жена мне говорила. Так вы передали деньги?

— Нет. Не было случая. Как вы знаете, он исчез.

— Тоже облегчение, очень понятное.

— Разумеется.

— Знаете ли, вы были не единственной его жертвой в группе.

— Я так и думал.

Аллейн взял его бокал.

— Я налью вам еще.

— От этого я не сделаюсь разговорчивее, — сказал барон. — Но благодарю вас.

Взяв бокал, он продолжил:

— Можете не верить мне, но я бы утешился, если бы мог рассказать вам, что именно он раскопал. Но я не могу. Но клянусь честью, я очень хотел бы. Хотел бы всем сердцем, мистер Аллейн.

— Будем считать, что так оно и есть.

Аллейн собрал негативы и снимки баронессы.

— Вы их заберете? — спросил он. — В ранних нет ничего, что огорчило бы вашу жену. — Он протянул их барону. Сверху лежал снимок Ван дер Вегелей в профиль.

— Поразительный снимок, — непринужденно сказал Аллейн. — Не правда ли?

Барон посмотрел на снимок и потом на Аллейна.

— Мы и в мыслях похожи, моя жена и я, — сказал он. — Вы могли это заметить.

— Да, я заметил, — подтвердил Аллейн.

— Когда возникают такие узы, а возникают они очень редко, их нельзя — как это сказать по-английски?..

— Сбросить со счетов?

— Может быть. Их нельзя нарушить. Это есть в вашей литературе. Это есть в «Грозовом перевале».

Аллейн подумал, что нелегко облечь Ван дер Вегелей в одеяния Хитклиффа и Кети, но все равно сравнение не показалось ему нелепым.

Барон допил свой бокал и с хорошо разыгранным оживлением хлопнул себя по колену и встал.

— Я пойду, — сказал он. — Вряд ли мы еще встретимся, если только не возникнут очередные формальности. Полагаю, что я ваш должник, мистер Аллейн, неоплатный должник. Вы не хотите, чтобы я сказал что-то еще?

— Ни единого слога.

— Как я и полагал. Позвольте…

Впервые за все их краткое знакомство Аллейн увидел барона по-настоящему в замешательстве. Он переводил взгляд со своей огромной руки на Аллейна.

— Разумеется, — сказал Аллейн, и на мгновенье его рука потонула в руке барона.

— Я вам искренне благодарен, — сказал Ван дер Вегель.

Аллейн смотрел, как он обычной своей пружинистой походкой направился к лифту.

56

Радость жизни (фр.).