Первый выстрел - Тушкан Георгий Павлович - Страница 138

— Этот тоже был с ними! — зло сказал Фролов.

— И как же вам, Степан Петрович, не стыдно людям в глаза неправду говорить. А еще бывший урядник! Юрочка приехал раньше. Если бы он был с ними, он бы и уехал с ними, а не остался… Ведь так же, господин поручик? Я же про ихнего Петруся ничего не говорю…

— Какого-такого Петруся? — насторожился офицер.

— Раз точно не знаю, где он, то и не говорю, — продолжала Дуся. — Мало ли что люди болтают про грабителей да про золото…

— Документы! — требовательно крикнул офицер Юре.

— Я ученик шестого класса судакской гимназии. Никаких документов у меня нет…

— А почему здесь околачиваешься?

Вбежал пожилой солдат и доложил:

— Его благородие господин штабс-капитан приехали!..

Послышались шаги, и в комнату вошел офицер.

— Опять прохлопали?! — крикнул он срывающимся голосом. — Как вы не поймете! Мне нужен живой партизан из отряда Мокроусова. И теперь же! Понимаете? Сейчас!

— Захватили вот этого, — доложил поручик. — Хозяйка говорит — ее двоюродный брат, а он уверяет, будто он судакский гимназист.

Молодой штабс-капитан повернулся, и… Юра узнал в нем Бродского.

— Гога! — воскликнул он.

— Что за черт! — отозвался тот. — Ты…

— Юра Сагайдак. Помните Эрастовку? Первую екатеринославскую гимназию?

— Ничего не понимаю. Почему ты здесь?

— Я… Я ездил в Карасубазар к директору сельскохозяйственного училища… Ну и остановился здесь переночевать.

— Как зовут этого директора?

— Прокопий Федорович Вовк…

— Где Федорчук? Позвать!

Вошел фельдфебель с пышными усами.

— Федорчук, есть в Карасубазаре сельскохозяйственное училище?

— Так точно!

— А как зовут директора?

— Прокоп Хфедорович Вовк. Когда говорит, чмыхает в нос. Мы там семерых студентов взяли.

— Ладно! — Гога снова обратился к Юре: — Были здесь партизаны?

У Юры сердце билось так, что ему казалось, будто это слышат все присутствующие.

— Были двое солдат. В погонах… — Для убедительности Юра коснулся рукой плеча. — Мы, говорят, разведчики из карательного отряда. Спрашивали про зеленых.

— А белые повязки на левых рукавах у них были?

— Таких, как у вас, не было. Потребовали самогона. Потом спросили закуску. Играли на хозяйской гармони, пели… А разве они зеленые?..

— Давно ушли?

— Я заснул, не знаю…

— С час, как ушли, — ответила за него Дуся.

— Так где же твои зеленые? — повернулся Гога к человеку, который привел их в хату. — Этот?.. Чтобы впредь не врал, всыпать ему двадцать!

Фролова увели.

5

— Григорий Владиславович, — обратился к Бродскому поручик, видя, что тот бросает взгляды на стоящие на столе четвертные и тарелки. — Не находите ли вы, что нам можно воспользоваться этими трофеями?

— А ты сам как считаешь? — ответил Гога вопросом на вопрос.

— Я понимаю срочность и важность задания, но ведь ночью нам ни одного живого мокроусовца не поймать. В кои-то веки!.. «Марш вперед, труба зовет! Черные гусары!» — запел поручик.

Женщины забегали, накрывая на стол. И снова в комнате заиграла гармонь.

— А ты, гимназер? Садись и ты!

— Не могу пить!

— С красными мог, а с нами — не могу! Хорош гусек!

— Ну что у тебя за вид, Сагайдак? Волосы всклокочены. Рубаха без пояса. Босой. Приведи себя в порядок — и за стол! — приказал Гога.

Юра надел ботинки, причесал волосы, даже посмотрелся в зеркало, стоявшее на комоде, и сел за стол.

— А пояс? — спросил Гога. — Твои одноклассники-гимназисты уже щеголяют у нас в офицерской форме. Загоруй-Полесский — прапорщик. Боевой!

— Он старше меня, два раза второгодничал, — ответил Юра. — А пояс, когда мне стало плохо, я снял и не знаю, где он.

Не мог же он признаться, что пояс у него на брюках, и, заправь он рубаху в брюки, будет виден велодок, засунутый за пояс.

— «Коперник целый век трудился, чтоб доказать земли вращенье…» — пропел поручик.

Все выпили.

— Вот что, Сагайдак, заедешь к нам на дачу и скажешь — на днях буду!

— Письмо напишете?

— Осточертело писать! И так каждый день приговоры строчим. А ты очень вырос и возмужал. Надеюсь, поумнел? Я хорошо помню ту дурацкую историю в семнадцатом году. Ты тогда разыскивал в гимназии на чердаке спрятанные нами от реквизиции учебные винтовки, хотел передать их красным.

— Мы же для себя винтовки искали — пострелять!

— Смотри, Сагайдак, чтобы при твоем вздорном характере ты не докатился до банды и мне не пришлось тебя вешать. А тебя, памятуя делишки твоего отца, я повесил бы без сожаления. Распустились, сволочи! — выкрикнул Гога, и лицо его исказилось, глаза закатились под лоб, и он задергался.

Поручик быстро поднес ко рту Гоги стакан с водкой.

Гога перестал дергаться, крикнул:

— Федорчук, любимую!

Федорчук заиграл «Марш вперед, труба зовет!».

Пили, ели, даже плясали. Дуся играла на гармони.

Вернулся выходивший Федорчук и доложил:

— Ну и коня же я вам, ваше благородие, нашел. Серый жеребец! Справный, в теле! Огонь, а не конь!

— Как удалось?

— Да тут же, во дворе, возле повозки рессорной привязан.

— Так это же мой Серый! — Юра вскочил.

— Были ваши, стали наши, как говорят «товарищи»! — Захмелевший Гога злорадно смеялся. — Не дрейфь, орел! Отдам своего донца. Запален, немного да, отощал от переходов, а хорош!

— Ну, Гога, ну, пожалуйста! Он же у нас… — Тут Юру осенила блестящая мысль. — Лидия Николаевна его у нас покупает.

— Мать?

— Ну да… Даже задаток дала… пять мешков муки.

— А ты не того, а?

— Узнает, что ты отобрал, скандал будет. Ты же себе любого коня подберешь, а Серого под тобой убить могут. Ну, Гога, пожалуйста! Мы ведь не богаты, сам знаешь…

Оглушительно захлопали близкие выстрелы. Донеслись крики.

Гога мгновенно оказался возле окна с наганом в руке, поручик — возле другого.

— Федорчук! — крикнул он. — Бегом! Выяснить!..

Юра, Дуся и Фрося со страхом прислушивались: «Неужели поймали Сандетова и Мышонка».

— Идиоты! — визгливым, тонким голосом выкрикивал Гога, глядя на них. Лицо его перекосилось. — К стене или на пол! Жи-во!

Все трое стали у стены. Стрельба на улице прекратилась.

Гога опустил наган. Прислушался.

Вбежал Федорчук:

— Обыскивали дом неподалеку, а там оказали вооруженное сопротивление.

— Партизаны? Схватили?

— Никак нет! Застрелили!

— Идиоты! Кретины! Болваны! Я же приказал!

— Подпоручика господина Спотаки и рядового Лютова наповал уложили и того, что приводил нас сюда, тоже.

— Как было дело?

Федорчук выглянул в дверь и кому-то крикнул:

— Иди доложи!

Вошел молодой унтер-офицер с наглыми глазами. Козырнув Гоге, он с завистью посмотрел на стоявшие на столе четвертные, проглотил набежавшую слюну, откашлялся и начал:

— Так что, когда я повел того человека, которому вы, ваше благородие, приказали всыпать, он вдруг мне и говорит (подпоручик господин Спотаки сзади шел): «Золотые часы хочешь?» А я, значит, слушаю, а у самого в голове: «Ловок, подлец, только это не пройдет, не на таковских, братец, напал». Но вида, конечно, не показываю. И ему: «Кто же от такого подарка откажется?» А он мне: «Пошуруете, говорит, и еще золотишко найдется. Только меня тоже не забудьте…» И вот привел тот человек нас к дому. Стучим — не открывают. Нажимаем дюжее. Дверь высадили. А в доме разодетая барыня. Видная такая из себя, сердитая. «Иуда!» — кричит на того человека. А на нас: «Хамы, бандиты, сейчас отряд придет, перевешает вас!» Ну, подпоручик, извиняюсь, по портрету ей как даст! Да еще раз! Озлился. А этот бывший урядник шепчет: «Шибче ищите, у них золота невпроворот!» Услыхал это подпоручик и обыск объявляет. А она к двери гордо так идет и в руке большую сумку красного бархата несет. «У меня, говорит, муж — полковник. Он вас, мерзавцев, на дне морском найдет, головы посвертывает!» Подпоручик смеется: «Приятно познакомиться, мадам красная полковница», — протягивает ей руку и хвать за сумку да как рванет! Сумка раскрылась. Из нее на пол посыпались — боже ж мои! — кольца, серьги, золотые портсигары, золотые десятки… Увидели мы это и аж задрожали…