Декларация независимости или чувства без названия (ЛП, фанфик Сумерки) - "Kharizzmatik" - Страница 155

Через минуту в дверь тихонько постучали, еле слышно, но я стояла, прислонившись к двери и почувствовала вибрацию. Я вскрикнула и подскочила, хватаясь за грудь. Руки начали дрожать, и я резко обернулась, хватаясь за ручку двери и медленно ее поворачивая. Нерешительно приоткрыв дверь, я в шоке широко распахнула глаза, когда лицом к лицу столкнулась с Розали. Я смотрела на нее с минуту, размышляя, что ей нужно. Было страшно, вдруг она пришла, чтобы накричать на меня, сказать, какая я глупая, когда никого нет поблизости. Она просто стояла там пару мгновений, разглядывая меня и не говоря ни слова. Я занервничала.

Потом она громко вздохнула, немного раздраженно, и я почти инстинктивно сделала шаг назад. Она двинулась за мной, и я быстро отскочила, когда Розали зашла в комнату. Она подошла к моей кровати, чтобы сесть, но внезапно замерла, разглядывая постель. Повернув голову ко мне, она приподняла брови.

– Ведь ты же не трахалась в этой кровати с Эдвардом? – спросила она. Мои глаза изумленно распахнулись от этих ее слов.

– Что, простите меня? – переспросила я. Она закатила глаза и застонала.

– Секс, Изабелла. У тебя же не было секса с этим придурком в этой постели, да? – она снова задала вопрос, перефразируя его. Она выглядела раздраженной от того, что ей пришлось это делать. Я с первого раза поняла, что она имеет в виду, просто была ошеломлена такой постановкой вопроса.

– Хм, нет. Я имею в виду, у нас не было… ну вы знаете… то есть, не было в этой кровати. – Нервно выдавила я. Она уставилась на меня с недоверием, а потом вернулась взглядом к кровати. Поколебавшись, Розали села на край, как будто она боялась этой постели.

– Ты серьезно? – спросила она, оборачиваясь и приподнимая брови. Я кивнула.

– Да, мэм, – мягко сказала я, переводя взгляд на пол. Мне было неуютно говорить об этом, особенно с ней, учитывая ее мнение об Эдварде и сексе. Она засмеялась через минуту, и я увидела изумление у нее на лице.

– То есть у Эдварда сейчас целибат, да? Бьюсь об заклад, его гребаная рука уже устала, – ухмыляясь, сказала она. Я сконфуженно глянула на нее, и она засмеялась, заметив выражение моего лица. – Ну ты знаешь, от того, что он дрочит.

Я нахмурилась. – Дрочит что? – Она уставилась на меня с недоверием, а потом снова расхохоталась, на этот раз громко. Я слегка прищурилась, ее смех мне не нравился, но когда она снова посмотрела на меня, я надела на лицо ту самую маску безразличия, к которой привыкла. Последнее, чего бы мне хотелось – это злить Розали.

– Господи, да ты совсем неосведомленная. Дрочить – значит мастурбировать. Ты же знаешь, что это, да? – спросила она. Я кивнула, мои глаза были слегка расширены в шоке от такого разговора. – Хорошо, потому что у меня нет желания объяснять тебе это дерьмо… Парни, черт побери, не могут без этого обойтись, особенно если любят секс, поэтому сами себя удовлетворяют. ЧАСТО.

Она снова засмеялась, покачивая головой. Я просто уставила на нее, ошарашенная всем этим. Она глянула на меня, очевидно ожидая подтверждения или отрицания услышанного. Я просто пожала плечами. – Я не знаю, – мягко сказала я.

Она вздохнула. – Да уж, думаю, не знаешь, – пробормотала Розали, голос был разочарованный и раздраженный. – Закрой дверь и садись рядом, я хочу кое-что тебе сказать.

Неуверенная, что ей нужно, я ощутила приступ паники. Повернувшись, я тихо прикрыла дверь, вернулась и села на кровать. Я положила руки на колени и обернулась, ожидающе смотря на нее. Она вздохнула и отвела взгляд, глядя в пространство.

– Знаешь ли, мой отец любил выбивать дерьмо из моей матери, – внезапно начала она. Мои глаза распахнулись, и я уставила на нее, совершенно не зная, что сказать. Она замерла, а потом продолжила, не глядя на меня. – Сколько себя помню, он жестоко с ней обращался. А она сидела тихо и все проглатывала, никогда не могла постоять за себя. Она позволяла бить себя, когда он хотел, без причины, еще и просила прощения. Он бросал ее всю в крови, в синяках, неспособную даже встать иногда, а она все терпела, как будто так и надо. Я ненавидела это, это выводило меня из себя, потому что я знала, что у других людей отцы так не поступают, и я ненавидела ее – за то, что она все терпела и принимала, будто иначе нельзя. Но ведь можно было, она просто даже не пыталась. Я думаю, она была жалкой и слабой, недостойной моего уважения. Я стыдилась называть ее матерью, стыдилась ее поведения так же, как и его. Он не трогал меня, игнорировал, но когда в один из дней он по пьяни поднял на меня руку и ударил, я ударила в ответ. Больше он никогда меня не бил.

Она остановила и быстро взглянула на меня, прежде чем отвернуться и продолжить. – Он умер несколько лет назад, погиб в долбанной аварии, в любом случае, я помню, что когда узнала о его смерти, я обрадовалась. Наверное, это неправильно, но я радовалась, что его нет. Я ощущала … свободу. Но когда я сказала матери, она заплакала, и я спросила ее, чем она расстроена, тогда я, как идиотка, подумала, что, может, я ошиблась и он выжил, и поэтому она плачет, но нет. Она сказала: «Роуз, детка, твой папа теперь на небесах». Я помню, как хохотала, понимая, что, черт побери, это подонок никак не может быть на небесах, а моя мать просто смотрела на меня, ошеломленная моим смехом.

Она хохотнула, качая головой. – Я не понимала ее слезы, а она не понимала мою радость. Она действительно была опечалена, расстроена его гибелью. Этот человек ежедневно издевался над ней, был жесток, распоряжался ею, а она, черт возьми, скучала по нему и хотела его вернуть. Я потеряла в тот день все остатки уважения к ней. Я поняла, что все эти годы она была не в своем уме, что ей промыли мозги и у нее развился комплекс жертвы, но ценить ее я больше не могла. Где была ее гордость, ее чувство собственного достоинства, чувство самосохранения? Доктор Каллен был единственным человеком, которого я уважала, как родителя. Думаю, ты не поймешь, для тебя это странно, ведь этот человек контролирует твою жизнь. В твоих глазах он, наверное, не лучше моего алкоголика-папаши. Но для меня он дорог. Я не могла рассчитывать на мать, которая ничем не помогала мне. Доктор Каллен делал для меня все, в чем я нуждалась, и хоть он никогда не говорил мне правду, думаю, это он решил проблему с моим отцом.

Мои глаза расширились, и я в шоке уставилась на нее. – Доктор Каллен убил вашего отца? – спросила я. Она оглянулась на меня, выражение ее лица было почти грустным.

– Думаю, да. Он никогда не затрагивал эту тему, не говорил об этом. Но столько странного в том, что мой отец погиб в аварии в лесу в тот самый день, когда я призналась доктору Каллену, что он ударил меня когда-то, – сказала она.

Мы снова сидели в тишине. Я обдумывала ее слова, а она просто смотрела в никуда. – Не люблю людей, которые не могут защититься. Они напоминают мне о матери, обо всем этом. Я подначиваю людей, нажимаю на их больные места, говорю грубые вещи, чтобы завести их, чтобы она разозлились и постояли за себя. Я задираю окружающих, чтобы они учились защищаться, прежде чем кто-то по-настоящему обидит их. Может это неправильно, но такая уж я, такой меня воспитали родители. Я уважаю только тех, кто защищается, кто не отступает. Поэтому я люблю этих ослов-мальчишек там внизу, поэтому я обрадовалась, когда ты дала мне отпор на Хэллоуин.

Она повернулась ко мне, и я кивнула, чтобы дать понять, что слушаю. Теперь ее действия имели смысл. Она видела, как опускается ее мать, как терпит, поэтому она доводит людей и судит их по тому, как они переносят это. Она ненавидит, когда люди напоминают ей мать. Думаю, ей больно от этих воспоминаний.

– Теперь я живу с дедушкой и бабушкой. Мать умерла, – быстро добавила она. – Но дело не в этом. Дело в том, что я люблю сильных людей, которые не позволяют собой руководить. Я обращаюсь с тобой, как и со всеми, но это неправильно, ты не такая, как все. Ты никогда не могла давать отпор. Прости, чтобы была с тобой такой сукой, ведь ты жертва обстоятельств, неправильно задевать твои больные места, заставлять тебя быть такой, какой ты не являешься. Это не твоя вина, и, должна признать, меня бесит, что в этом виноват человек, которого я уважаю как отца. Мне тяжело принимать это дерьмо.