Хоббит, или Туда и обратно. Избранные произведения - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 80

80

И с блаженной улыбкой по лесенке зыбкой,  по ступенькам ажурным идет, Наконец-то он волен и премного доволен, что пустился в безумный поход. Надоело ему век сидеть одному  в лунной башне на лунном холме — Даже чистый алмаз уж не радует глаз! — и одно у него на уме: Чтобы алый коралл на плаще засверкал,  и рубин — у него на челе, Чтобы яркий берилл его жизнь озарил, — он решил побывать на Земле, Чтобы впредь не сидеть, без конца не смотреть на теченье светил, например: Скука — смерть! — эта твердь и ее круговерть и веселая музыка сфер. Он на лунном бугре, когда все в серебре, в полнолунье мечтал на Луне Не о бледных огнях в бледных лунных камнях — о багряном и рьяном огне, Чтобы жарок он был, чтобы ярок он был, чтобы тлел в глубине уголек, Чтобы, ало горя, занималась заря, предвещая хороший денек. Видел он под собой океан голубой и зеленых лесов океан, Но хотелось ему быть с людьми самому, чтобы сам он был весел и пьян, Чтоб смеяться и петь и горячую снедь поедать, запивая вином. Ибо снежный был бел тот пирог, что он съел, лунным светом запивши потом. Но на лесенке зыбкой это было ошибкой — размышлять о горячей еде: Он ногами протренькал по скользким ступенькам и сорвался, подобно звезде Иль чему-нибудь вроде. Ночь была. Новогодье. И вот, путь в небесах прочертив, Все ступеньки минуя, в Бэл, в купель ледяную ухнул — прямо в бурлящий залив. Так лежал он в водице и, боясь раствориться, свою жизнь поминал и Луну. Но как раз тут баркас, рыбаки тут как раз — потому не пошел он ко дну! Из воды неводок его вверх поволок — так он в лодку с уловом попал: Его хлипкое тело было зелено, бело, и мерцало, как мокрый опал. А когда б рыбаки б не ловили там рыб? А когда бы не сеть, а крючок? «Есть тут город немалый, в нем же двор постоялый, —  говорят, — там проспись, старичок!» В этот час неурочный в темноте полуночной только колокол на маяке Возвестил похоронным гулким звоном об оном прилетевшем с Луны старике. И — ни хлеба, ни соли, ни жаркого тем боле!  До зари пробродил наш лунарь: Вместо пламени — сажа, вместо озера — лужа,  вместо солнца — коптящий фонарь, И нигде нет людей, ни веселых затей, и никто ни о чем не поет, Только храп из домов — видно, спать он здоров на заре, этот смертный народ. Он и в двери стучал, он стучал и кричал — все напрасно, повсюду молчок, Двери все на запор. Но вот видит он двор постоялый, в окне огонек. Бряк в стекло! Но на стук дверь открылась не вдруг: «И кого там опять принесло?» «Не найдется ль огня и вина для меня,  древних песней прекрасных зело?» А хозяин в ответ: «Чего нет, того нет! Заходи, коль сойдемся в цене, Мы берем серебром, мы и шелком возьмем, так и быть,— пригодится жене». Чтоб ступить за порог, отдал он поясок, отдал он серебро, и был рад Все отдать жемчуга за тепло очага, за все прочее — больше в сто крат! Вот так Лунный Дед был разут и раздет, отдал плащ, башмаки и венец, Чтобы сесть в уголке при разбитом горшке и чего-нибудь съесть наконец. Так сидел он над плошкой, деревянною ложкой скреб холодной овсянки комок. Поспешил Лунный Дед! Новогодний обед не готов — и сливовый пирог. Перри-Пекарь Печальный Тролль сидел в Холмах, печальные пел песни: «На всей земле — увы и ах! — я одинок, хоть тресни. Давно ушла моя родня, ушла навек — о горе! Остался я, последний я от Бурных Гор до Моря. Не златокрад, не мясояд и пива не хочу я, А все же хоббиты дрожат, мою походку чуя. Ах, если б я бесшумно шел! Другие ноги мне бы! А так я весел, я не зол и печь умею хлебы. Всю Хоббитанию пройду, — подумал Тролль, — но тихо, И друга, может быть, найду, а то без друга лихо!» Он от Холмов всю ночь бежал, обувши мехом пятки — Никто не слышал, не дрожал, не драпал без оглядки. На зорьке в Норгорде народ еще зевал спросонку. Бабуся Бамс идет, несет с печением плетенку. «О, мэм, — сказал он, — здрасьте, мэм!» — и улыбнулся мило. Не «мэм» ей слышится, а «съем»... И вот что дальше было: Услышав этот страшный глас, Старшой Горшок с испуга, Весь красный, лезет в узкий лаз, да пузо лезет туго, Бабуся Бамс — домой, под стол, забыв свои печенья, А Тролль руками лишь развел, сказав: «Прошу прощенья!»