Хоббит, или Туда и обратно. Избранные произведения - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 90

90

Мрак! Мрак! Рок на пороге. Где свет? Навек погас? Нет! Вот он! Вот пламя взвилось, огнь пробудился, поленья пылают, жилье озарилось, собрались в нем люди из мглистой дали, а там, за порогом, рок караулит. Внемлите! В хоромах хора могучего слово суровое снова звучит:

Поет.

Духом владейте, доблестью укрепитесь, сила иссякла — сердцем мужайтесь! Разумом тверды, веселы сердцем, хоть рок на пороге и мрак неизбежен.

Сильный удар сотрясает подводу.

Что это, Тида? Аж кости загремели, а сна как не бывало. Темно и знобко.      Тидвальд Холодно и худо на ухабах, парень, и спать, и просыпаться. Но, право, странные рек ты речи о встречном ветре, о судьбе неизбежной, о победе мрака — совсем будто нехристь. Мне то не по нраву. Ночь и ночь, и огней не видно, тьма и тьма, и мертв наш хозяин. А утро, как утро, настанет, и будут труд и утраты, покуда мир не рухнет, работа и битвы, доколе земля пребудет.

Подвода раскачивается и подпрыгивает.

Вот, как на подводе, то трясет, то качает. Не гладкая дорога да недолгий отдых — так-то нам, британцам, достанется при Этельреде.

Грохот подводы замирает вдали. Некоторое

время царит полная тишина. Затем слышатся,

постепенно приближаясь, поющие голоса. Вскоре

можно, хотя и с трудом, различить слова.

Dirige, Domine, in conspectu tuo viam meam. Introibo in domum tuam: adorabo ad templum Sanctum tuum in timore tuo.

Голос из темноты:

Элийских монахов печальное пенье послушаем, люди, в час погребенья.

Пение звучит все громче. Катафалк,

сопровождаемый монахами, проезжает по сцене.

Dirige, Domine, in conspectu tuo viam meam. Introibo in domum tuam: adorabo ad templum sanctum tuum in timore tuo. Domine, deduc me in iustitia tua: propter: inimicos meos dirige in conspectu tuo viam meam. Gloria Patri et Filio et Spiritui Sancto: sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Dirige, Domine, in conspectu tuo viam meam.

   Уходят; песнопение затихает.

 ПОСЛЕСЛОВИЕ

© В. Тихомиров, перевод, 2001

   Написанная прежде всего ради стихотворной версификации[1], несколько более длинная, чем фрагмент древнеанглийского текста, вдохновивший ее, эта пьеса может быть одобрена или отвергнута как таковая. А чтобы занять свое место среди эссе и штудий, в послесловии к ней должен быть, я полагаю, заключен хоть какой-то критический анализ формы и содержания древнеанглийской поэмы (или критика оного).

   С этой точки зрения ее можно считать расширенным комментарием к стихам 89 и 90 оригинала: dа se eorl ongan for his ofermode alyfan landes to fela lapere deode — «тогда эрл в своей гордыне уступил им землю, а не должен был». Сама же «Битва при Мэлдоне» обычно рассматривается как расширенный комментарий или иллюстрация к словам старого слуги, Беорхтвольда, — стихи 312 —313, процитированные выше и использованные в этой пьесе. Это, вероятно, самые известные строки из всей древнеанглийской поэзии. Но, несмотря на их великолепие, нас не меньше интересуют строки предыдущие; во всяком случае, поэма много теряет, если не рассматривать эти два пассажа в совокупности.

   Слова Беорхтвольда считаются прекраснейшим выражением героического северного духа — и норвежского, и английского, яснейшим утверждением идеи наивысшей стойкости в служении неукротимой воле. Поэма в целом именуется «единственной вполне героической в древнеанглийской поэзии». Однако упомянутая идея явлена с такой ясностью и (предположительно) чистотой именно потому, что вложена в уста подчиненного, в уста человека, цели которого определялись не им самим, ответственность которого не распространялась на нижестоящих, верность которого обращена на вышестоящих. Поэтому личное достоинство в нем умаляется, а любовь и верность возрастают в высшей степени.

   Вот почему «героический северный дух» никогда не бывал совершенно чист: это — золото с примесью. Беспримесный, он требовал от человека при необходимости бесстрашно встретить даже смерть, и сама смерть в таком случае служила для достижения желанной цели, а жизнь можно было бы купить только ценой отречения от убеждений. Но поскольку такое поведение почиталось наилучшим, то в нем как примесь неизбежно присутствовала забота о собственном добром имени. Леофсуну[2] в «Битве при Мэлдоне» изъявляет свою верность именно потому, что страшится укоров, коль скоро вернется домой живым. Разумеется, подобная мотивация едва ли стоит выше «совести»: самосуждение здесь обусловлено мнением равных, с которыми «герой» полностью согласен; точно так же он поступил бы и без свидетелей[3].

   Однако желание чести и славы, как одно из составляющих чувства собственного достоинства, имеет тенденцию к возрастанию, чтобы стать основным мотивом, ведущим человека от суровой героической необходимости к избыточности — к рыцарству. А оно, конечно же, «избыточно», даже если одобрено обществом, поскольку не только выходит за пределы необходимого и обязательного, но и противоречит им.

    Таким образом, Беовульф[4] (в полном согласии с мотивами, которые приписал ему сторонник героико-рыцарского направления, создавший о нем поэму) совершил нечто большее, чем было необходимо: он отказался от оружия в схватке с Гренделем, дабы схватка стала «состязанием». Это могло преумножить его славу, хотя не только его самого ставило в излишне опасное положение, но и уменьшало вероятность того, что даны избавятся от напасти. Однако Беовульф ничего не должен был данам, он все еще оставался подчиненным, не несущим ответственности за нижестоящих; его лее слава принадлежала его народу, геатам, и прежде всего, как он сам утверждал, упрочивала доброе имя его господина, Хигелака[5], которому он хранил верность.