Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 20

– У меня с луной личных отношений нет.

А луны и не видно было – стояла плотная сизая мгла, набитая искусственными светами.

– Еду для психов кушать будете?

– Это какую?

– Японскую, конешно. Палочки и кусочки, кусочки и палочки – потому как опасен нож в руках самурая… Идеальная еда для психов. Мы тоже психи, разумеется, но буйные, и еда русская – она для нас, для буйно помешанных, и предназначена. Бытовые убийства чем совершаются, знаете? А патриархальная расправа с младшими – ложкой по лбу? Ух! Трах! А у нормальных, то есть скрытых, затаённых психов ничего такого – те-те-те, ко-ко-ко… Мелкие движения лапочками… Я вас приглашаю, само собой. Девушка из Питера! И я была девушкой юной, сама не припомню когда…

В ресторане, уже полупустом – время близилось к полуночи – Марина заказала устрашающий короб с суши, порцию на двоих, и кувшин саке. Огляделась по сторонам и с удовлетворением заметила:

– Слава богу, девок с пупками нет. Разобрали уже.

– Девок с пупками?

– Ну да, они же сейчас ходят с голыми животами, суки. Ненавижу!

– За что, Марина Валентиновна?

– Цену сбивают, бам-ба-ра-рам! Всему женскому полу, которому и так грош цена, – ещё цену сбивают. Видели, конечно, это империалистическое дерьмо, сю-сю-сю… «Секс в большом городе»? Отрывками? Там четыре полуголые шлюхи всё время жрут и пьют в ресторанах, ложатся в постель с первым встречным и при этом толкуют о правах женщин и ужасно обижаются, когда их бросают после первого же раза. Сидят с голым торсом в ночном баре и требуют серьёзного к себе отношения! Честно скажу вам, как человеку из Петербурга, – я не люблю мужчин, но женщин я – ненавижу.. фрр.

«Особенно молодых», – с улыбкой подумала Анна.

– Ага-ага, знаю, что вы думаете, – прищурилась Марина. – Что я ненавижу девиц, потому что сама старею и уже не могу выиграть в конкурентной борьбе. Тю! Во-первых, могу: Я сейчас замужем шестой раз, а вышла я за своего Гарика в сорок девять лет. Во-вторых, я никогда и ни с кем не соревновалась по любовным делам, потому что у моих избранников – а мне всегда были нужны не «все мужчины», а конкретно «мой мужчина» – не было никакой альтернативы. В-третьих, женская инфляция сильно портит нравы, а это мне невыгодно. Мужчины очень уж борзеют. Таким наглым, пуленепробиваемым самообожанием наливаются, что блевать тянет. Уй-уй, наши колобашечки прибыли… Я буду, хе-хе, вас объедать. Вы только потянетесь к сушинке – а я – ам! – и сьем её. Шучу! Я мало ем. Желудок у Мариночки не больше напёрстка! Ну так что там Яша мутит воду?

– Он встревожен внезапной смертью Лилии Ильиничны. Мы с ним как-то разговорились, и его тревога передалась мне. Я хотела бы написать о ней… Всё-таки это большая потеря для города – такой человек. Как вы думаете? Вы ведь дружили с ней всю жизнь?

Марина перестала улыбаться и гримасничать.

– Ничего не знаю насчёт города – мне плевать на ваш город. Он как жил без людей, так и проживёт. Серьёзно – вот здесь, в цитадели жёлтого дьявола, есть одна грубая идея, идея о том, что человек может быть полезен. Без всяких там сантиментов и любовей и бла-бла-бла—от человека может быть польза. В Питере такой идеи нет и не может быть, и человек там не нужен ни для чего. Лиля… Мы с ней познакомились в первом классе. Она подошла ко мне и сказала: «Девочка, давай с тобой дружить». А? Как вам? По-моему – в этом весь человек сразу высказался. Ей было страшно, она была ужасно нелепая девочка, от психического напряжения даже, бывало, писалась. Типичная жертва! А при этом – храбрая, настоящий боец. Уж как где мелькнет призрак справедливости – так Лиличка сразу туда. На бой, на бой, в борьбу со тьмой! Возьмите вот эту штучку, это икра летучей рыбы… ха. Лиличка тоже была в своём роде летучая рыба… Милый монстр… Что говорить – сорок девять лет дружбы, это полвека. Вам все эти полета лет описать? Извините, сил нет.

– Вы встретились накануне её… ухода, двадцать восьмого сентября. Был какой-то конкретный повод собраться? Какая-то дата?

– Ауф. Никакой даты. Лиля просила нас собраться весь месяц. А это сейчас не так просто, как в школьные годы. Но у нас уговор – если кто-то требует встречи, мы собираемся.

– Лилия Ильинична потребовала встречи – значит, у неё были какие-то особенные причины? Что-то случилось? Она рассказала вам?

Марина отхлебнула саке, недовольно фыркнула.

– Она говорила весь вечер. О том, что она осталась одна – без семьи, без работы, без денег, и теперь она считает, что и без друзей. Что нашего союза больше нет. Что при мысли о том, что ей придётся прожить ещё десять-пятнадцать лет зачем-то, она хочет заснуть и не проснуться. Что она не нужна никому и самой себе тоже. Ну такое вот трам-пам-пам.

– А вы?

– А мы возражали. Оу мы старались! Звали её пожить – я в Москву Алёна в свой городок, где она рулит, в Горбатов. Роза предлагала денег, чтоб Лиля поехала к дочке в Париж. Уговаривали написать книгу, подстричься, сделать хороший гардероб, пойти к врачам. Мы были феноменально красноречивы! Тем более что ни у кого из нас, может быть, кроме Алёнки, не было очень уж могучей убеждённости, что мы сами не хотим… того… заснуть и не проснуться…

– Но – почему?

– А-ль-ля-ля! Где ж вам понять! Девочка моя, когда я родилась, ещё был жив Иосиф Виссарионович Сталин. Про которого вы там сейчас что-то препода-да-даёте. Я была в полном уме, когда Гагарин полетел. Я помню это ощущение шестидесятых годов, что родился новый сияющий мир, где все молоды, – и помню, как этот мир умирал, гнил и вонял, и как молодые люди этого мира за пять лет превращались в развалин. Да буквально так! Ух! Только что жил-был мальчик, чистенький и трезвый, и через пару лет встречаешь его – а он алкоголик, разведённый, подшитый, пишет дневник, ненавидит весь мир. Когда успел? Чух! Ветер свистит в ушках! Страшная быстрота! Я-то ладно, я актриса и мне это положено – а и все люди нашего времени прожили две, три, пять жизней, и притом ни одна не походила на другую. Лилиного мужа, Михаила Александровича, чуть было не посадили за солженицынский «Архипелаг», нельзя было даже в руках держать такую книгу, а потом – просыпаюсь: здрасьте, нет советской власти, Александра Исаича печатают километрами, потом он сам прибывает, даёт интервью, пишет свои кирпичи, и вот он уже на фиг никому не нужен… оп-ля… и «Архипелага»-то этого в магазинах не найдёшь, потому как спроса нет на эдакое грузилово… Мы, Анечка, вымотались такие рекорды скорожитья ставить. Опять-таки мне это как раз не страшно, скорее смешно, я особенный птенчик-мотылёк. Но человек так жить не должен. Всё подлинное – оно медленно, трудно, красиво. Скорость от чёрта, скорость – морока, головокружение, пустота. Вот наш чёрный человек Бисов ставит спектакль за два месяца максимум. Не может быть поставлен настоящий спектакль за два месяца, это муляж, чучело, безделка. И наши скоростные жизни тоже поддельные…

– А что не поддельное?

– Да ладно вам! Вы в Риме были, к примеру? Нет? Что вы, давайте скорее, а то опять начальники завернут поганку, и будем тут куковать, опять какую-нибудь сучью империю за забором строить людям и курам на смех… Только и смысла было во всей этой петрушке, что мир можно повидать, дуду-ду.. Погуляйте по Вене, по Праге, загляните в Исландию… А тигры! А цветы! «Что – не поддельное» – ну, насмешили… Пушкин, Цветаева. Хороший театр. Дубовая роща – видели когда-нибудь? Достоевский, если в меру.. Навалом… Я не жалуюсь. Одна британская леди – я читала где-то – умирая, сказала: «Что ж, это было интересно». Мрр, правда, здоровски сказано? Я бы тоже хотела что-нибудь такое сморозить в финале. О-ля-ля, я-то хорошо пожила и знаю, что тот театр, на котором я выросла и которому потом служила в меру сил, уходит навсегда. Вы знаете, например, что исчезает целая театральная профессия – профессия бутафора, мастера сценических вещей? Потому что на сцене больше нет вещей. Актеры не живут, не действуют, а только тарахтят текст и кривляются… фа-фа-фа… Я тем временем никуда уходить не собираюсь. Я буду, как старая эмигрантка, молиться на иконы, чудом вывезенные с родины, и перешивать фамильные платья, пока они не рассыплются в прах. Знаете, трудно меня счесть верной и надёжной в быту, сознаюсь: подводила я людей, и не раз. Бывало, что и морочила их, и играла с ними. Но театру я была верна… на-на-на… Только душа устаёт. Странно. Я думала, что я никогда не устану. Знаете, – сказала Марина, попивая саке, – я ведь в детстве думала, что я nomeряшка.