Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 21

21

– Что ваша мама – ненастоящая, вас подменили в роддоме, а настоящая где-то далеко, да?

– Так да не так. Я круче придумала. Я придумала, что моя мама – фея, маленькая золотоволосая волшебница, а я родилась в сказочном цветке, в самой серёдке, вызрела как земляничина. Но, когда мама хотела меня уже сорвать и отнести в свою страну, поднялся страшный ветер…

– Настоящий ураган! – продолжила Анна, смеясь. – И вас забросило в какую-то ужасную холодную страну..

– Где жили корявые грубые люди, – согласилась Марина, – которые всё время убивали друг друга, и – оу-воу-воу – мучили животных, и ели жареное мясо, пили жгучие хмельные напитки, и болели, и обижали самых привлекательных жителей своей жуткой страны…

– Которые были немножко похожи на симпатичных животных, и не любили убивать друг друга, и животики у них болели от жареного мяса, – добавила Анна. – По-моему, я знаю эту сказку!

– Но вы не потеряшка, – заметила Марина.

– Нет, я не потеряшка. Я притворяшка, – ответила Анна. – А вы всё-таки приноровились к здешним жителям. И вот ваша дружба с Лилией, Розой и Алёной – ведь это просто что-то поразительное. Такое нематериальное, настоящее. Сейчас уже люди так не дружат, мне кажется.

– А для чего сейчас дружить, для каких надобностей? Сейчас у нас главная форма общения – это пространственно-временная совместность. Ту-ту.. то есть это когда люди оказались рядом, так они и общаются. Потом попадаешь в другой поток – а там другие люди. Никаких преодолений, трудностей доступа быть не должно. А мы с девчонками шли насквозь, понимаете, моя кошечка? Мы давали себе труд поддерживать отношения через время, через пространство, через то, что мы были… лю-лю, чёрт, почему были? – мы и есть… фантастически разные люди. Да, фан-тас-ти-чес-ки! Когда я приехала в столицу, я была нищая, реально нищая, и девочки таскались ко мне – то Алёнка с консервами от мамы, то Роза с денежкой, то Лиля с советами и слезами. М-да. Такое не забывается, правда? А вы, значит, преподаете русскую историю? Как же вам удалось освоить это страшилище?

– Почему – страшилище?

– Да я не знаю. Ну вот включаешь когда телевизор, а там бородатые люди друг друга душат – значит, это что-то из русской истории. А бабы, я читала, пока сидели в теремах, дико пили от скуки. Один принц «из стран Европы», как теперь выражаются, хотел жениться на русской, так ему долго искали непьющую…

– Женщины всегда и везде тайком попивали. Не только в России.

– Ну правильно, тирлим-бом-бом. Всю эту петрушку – и без наркоза?!

Анна засмеялась.

– Звучит как девиз.

– Так и есть, мня. А вы что, не пьёте? Лучше раньше начать, понемногу, чтоб потом не обрушиться сразу в чистый алкоголизм. С алкоголем надо иметь ровные, постоянные супружеские отношения, а не бурный роман – тогда есть шансы сколько-то протянуть в более-менее здравом уме. Та-ри-ра-ри-рам.

– А у Лилии Ильиничны были проблемы с алкоголем? – спросила Анна, вспомнив о трёх порциях виски в клубе, где девица Анжелика работала «фициянткой».

О господи. Только сейчас Анна поняла, на кого похожа эта потаскушка и кого она напомнила Серебринской. Анжелика была вульгарной юной копией Марины Фанардиной…

– Я думаю, начинались, – ответила актриса. – Так-то Лилька была малопьющая, хоть и компанейская. В климакс она как-то перекантовалась на партийной работе, а вот в старость ей въезжать не хотелось никак. Да, думаю, попивала, и попивала нервно и некрасиво. Понимаете, она была очень такой… чук-чук… незрелой. Она не взрослела душой. Вот Алёна росла, и росла удивительно, сейчас она прямо царица лесов и гор, мать целого города, пусть и маленького. Роза – та вообще… уни-уникум, ей, наверное, десять тысяч лет, а то и больше. А в Лильке сидел неистребимый инфантилизм – вот дай да подай ей всё, как в учебнике.

– Скажите, а у вас были общие интересы, когда вы подружились, какое-нибудь единое увлечение, дело?

Марина лихо подмигнула Анне.

– Было, да. Теперь уж не для чего скрывать. Было у нас колоссальное дело по имени Юрий Маревич. Общее, одно на всех, единое и неделимое.

– Юрий Маревич?

– Конечно, откуда вам помнить. Сейчас заслуженный артист России Маревич, оплывший и раздобревший, перебивается на третьих ролях… тут у нас по соседству. Невдалеке от моего зверинца. А был он абсолютным кумиром и звездой Ленинграда шестидесятых. Играл Ромео, Гамлета и этого тяжелого придурка – лейтенанта Шмидта… много чего играл. Мы были его поклонницы, ауф! Слабо сказано. Мы были его священнослужительницы, дя-дя-дя… Сами потом, повзрослев, над собой смеялись, кроме Розы, конечно…

И вот что поведала Марина Анне.

11й

Сколько можно оправдываться?

Как ни скрывай тузы.

На стол ложатся вальты

неизвестной масти.

Представь, что чем искренней

голос, тем меньше в нём слезы,

Любви к чему бы то ни было,

страха, страсти.

Иосиф Бродский. Новая жизнь

Маревича для компании открыла Роза, любившая сновать по театрам в поисках вещества мечты, а голубоглазый, с пшеничными волосами и мягким улыбчивым ртом Маревич, артист Детского театра, это вещество производил с лёгкостью юного эльфа. Он никогда не мудрил с трактовкой образов и по большей части играл прекрасное существо, обречённое на гибель – и обречённое потому, что оно прекрасней всех. Расцвет Маревича длился недолго, лет шесть, и закончился с его отъездом в Москву, забитую своими погибающими эльфами под завязку. Привыкший к исключительному положению дома, Маревич конкуренции не снёс, скис, поплыл умом и телом, и творческих сил оставалось разве на то, чтобы от одной замученной и выпитой женщины перейти к другой. Но ему, в отличие от злосчастного Мармеладова, всегда было куда пойти. Любовь, в душные и смертельные объятия которой он попал от рождения, так и не разомкнула проклятого круга, и Маревичу не суждено было познать самого себя. Однако на короткое время фокус удался, пасьянс сошёлся, и Маревич был идеалом для сотен ленинградских девочек, тосковавших по изящному.

«Женщина влюблена в чёрта» – это открыл Николай Гоголь, приписав своё открытие, достойное Нобелевской премии, сумасшедшему с его записками. Добавим существенную черту: женщина влюблена в чёрта, потому что чёрт никогда не является женщине в своем натуральном классическом виде, то есть с копытцами, рожками и бурым хвостом датского дога. Он всегда предстаёт в какой-нибудь роскошной личине, пусть и аляповатой, но намалёванной по высокому и блистательному шаблону. Поправка к закону Гоголя гласила бы: «женщина влюблена в Люцифера», и притом в молодого Люцифера, когда он, гордый, страдающий и одинокий, упал с неба на землю. Красота, одиночество, гордость и страдание – вот составные части романтического супа, который в любой пропорции кружит женщинам голову и валит их с ног. Жирный блеск этого супа всегда различим в любой славе любого романтического актёра, но блеск этот собственно актёрам не принадлежит. Чара наводится, напускается извне – и рассеивается по чьему-то приказу, но никак не по воле носителя чары. Если отец наш Шекспир прав и актёры – это зеркала, выходит, что сам хозяин обморочных чар и романтических туманов любит заглядывать в подставленные человеческие зеркальца? Но какой он тогда выходит шалун, однако. И сколько у него свободного времени!

Надо заметить, к Маревичу хозяин чары заглянул явно мимоходом, предпочтя затем иных избранников, – наверное, его раздражила откровенная глупость артиста. Да, Маревич был дурачок, и девочкам, после трёхлетнего священнослужения, удалось это обнаружить. Реакция была смешанной: Лиля несколько разочаровалась, Алёна огорчилась, Марина отнеслась с ироническим спокойствием, а вот Роза отказалась воспринимать глупость Маревича как факт, отменяющий Служение. У её подруг мечты как-то путались и мешались с жизнью, и они могли всерьёз видеть в длинношеем красавчике нечто вроде идеала. Роза же твёрдо знала, что Маревич – это мираж. Так при чём тут были реальные черты его личности?